Ясина в гневе попыталась встать, но не смогла. Она завыла, изрыгая мощный поток проклятий, перешедший в жалобное бормотание, хлюпанье носом и, наконец, свист.
— Захрапела, — невозмутимо констатировала Македа, оттаскивая подругу к стене и прикрывая краем войлочной кошмы.
— Завтра я все верну, — сказала Колоксай, обращаясь к тем, кто еще мог ее слышать. — Ясина была не в себе и не заслуживает того, чтоб лишать ее имущества. Тем более в собственном доме на празднике.
Гости одобрительно закивали головами: «Честный и благородный поступок», «Недаром ты в милости у царицы, Колоксай».
— Собери все, что она проиграла. — Арета показала Левкону брошенный на полу плащ. — И иди за мной.
— Почему не оставить вещи и раба здесь? — ехидно осведомилась Македа. — Раз они тебе не нужны.
На бледном, совершенно трезвом лице Колоксай зажглась кривая усмешка.
— Я знаю, как почтенная Ясина любит меня. Да и многие здесь тоже. — Она обвела глазами шатер. — Стоит какому-нибудь колечку закатиться за войлок, как она завтра же скажет, что я утаила наиболее ценную часть выигрыша и только прикинулась щедрой, чтоб заслужить похвалу царицы.
«А она не дура», — про себя отметил Левкон.
— Или спьяну ей придет в голову выколоть глаза рабу и сказать, что я это сделала из ненависти к ней, — ровным голосом продолжала Колоксай. — Нет уж, все видят, сколько я уношу сегодня. И сколько принесу завтра. Идем. — Она подтолкнула Левкона к выходу.
На улице у самой палатки бывшего гиппарха схватила за руку Асай:
— Помни, что я тебе сказала. Ты уже сюда не вернешься.
Новая хозяйка была неразговорчива. Она шагала по ночному лагерю, попадая ногой в черные неглубокие лужицы. Левкон подумал, что недавно прошел дождь, а он, закрутившись в шатре Ясины, даже не заметил.
— Сюда.
Ее палатка оказалась значительно меньше и беднее. Ни скота, ни кибитки, ни рабов. Темная изнутри, она почудилась бывшему гиппарху входом в склеп. Не было ни дыхания спящих, ни запаха еды. Пустой шатер слабо колыхался от ветра, продувавшего его насквозь через откинутые пологи. Это зрелище в абсолютной ночной тишине навеяло на Левкона тяжелые мысли. Разом вспомнилось все страшное, что говорили о Колоксай.
Арета слабо подтолкнула его в плечо. Это прикосновение обоим было неприятно, но, кажется, она вообще предпочитала объясняться жестами. Левкон опустил узел с выигрышем у столба, поддерживавшего свод, и, мысленно воззвав к духам-защитникам, шагнул внутрь. На него не набросились невидимые чудовища. Просто в полной тишине этого пустого жилища царила такая подавляющая тоска, что гиппарх почувствовал себя еще неуютнее.
Знаком хозяйка показала ему за правый полог, отделявший закуток для слуг, и швырнула скатанное в трубку войлочное одеяло. Левкон взял было его в руки, но тут же выпустил. От скатки не пахло человеком. Сейчас это почему-то произвело на раба отталкивающее впечатление. Больше не обращая на него внимания, Колоксай улеглась в своем углу, немного поворочалась, и вскоре Левкон услышал ровное дыхание.
Сам он забился за низкий столб, державший заднюю часть шатра, и не смыкал глаз до рассвета. Им овладел иррациональный ужас. «Спит она, как же! — стучало у него в голове. — Только закрой глаза. Мигом перережет горло. Чтоб насолить Ясине». Бывший гиппарх не припомнил бы, чтоб за три года плена хоть раз так боялся. И чего? Смерти? Здесь смерть — лучшее из возможного. Страх был безотчетным и не имел формы. Казалось, кто-то ледяными пальцами пробирается в душу и лишает ее возможности сопротивляться. «И девка-то, тьфу! Воробей на навозной куче. — Левкон был зол на себя. — Добро бы боялся Ясину!» Но Ясину он просто ненавидел. Эта же… Убийца Тиргитао. Ночная тень. Он твердо решил не спать и при первой попытке Колоксай приблизиться свернуть ей шею. А там будь что будет.
Бывший гиппарх так издергался за ночь, что с рассветом смежил веки и провалился в глубокий крепкий сон. Кошмары мучили его только наяву.
— Эй! — Носком сапога Арета слабо толкнула слугу в плечо.
Оказывается, солнце уже поднялось над седловиной холма. Это как же он так оплошал? У Ясины рабы вставали раньше хозяев, и если б такое случилось у нее… Левкон заметался было по палатке, ища, что бы вокруг себя собрать и привести в порядок.
— Идем. — Уже умытая и причесанная Колоксай стояла у входа. — Возьми вещи Ясины.
Только тут гиппарх вспомнил все. Слава богам! Он возвращается из этого склепа к своей верблюдице. Та хоть будет бить, но не убьет!
Утренний лагерь был полон гомона и шума. Рабы проветривали палатки и вытряхивали одеяла. На маленьких костерках кипели котлы. Кое-кто из наиболее расторопных уже возился с лошадьми. Все таращились на странную пару, шагавшую через лагерь. Аккуратную, подтянутую Колоксай и не попадавшего в ногу заспанного раба Ясины. У шатра последней царская телохранительница остановилась. «Здесь явно был погром», — мелькнуло в голове Левкона. Правое крыло вместе с деревянными столбами и кожаным навесом было опрокинуто. Котел перевернут, остатками жирной воды золу смыло вниз в каменистую балку. Плетеная кибитка лежала на боку, а у колеса сидела Асай и пыталась собрать в корзинку остатки раздавленной сапогами рыбы. «Должно быть, Ясина проспалась и буянила», — подумал раб.