— Ох, Господи, пронеси! Хозяин молодой явился. И опять навеселе.
Когда он открыл творило, снаружи в сопровождении таких же хмельных дружков, во двор ввалился пьяный Дмитрий. По помятому лицу и затасканной, грязной одежде было видно, что гуляет с размахом и давно и не собирается останавливаться. Сразу от ворот схватил дворника за ворот и встряхнул его так, что у того с головы слетел и покатился по двору картуз:
— Ты что, хрыч дворовый, так долго открываешь? Или не видишь, кто прибыл?
— Откель мне лицезреть-то через доски? — робко оправдывался Федор, но Дмитрий его не слушал.
— Так вот, пес кривоногий. Еще раз заставишь ждать — прогоню к черту со двора вместе с твоей косорылой старухой! Понял, нет?
— За что же, Дмитрий Васильевич? Ведь верой и правдой сколько лет вам служу!
— Это ты не мне, а мамане и тяте служишь! — встряхивая дворника как телогрейку, чувствуя свою безнаказанность, показывал себя перед собутыльниками двадцатипятилетний балбес. — Так что живи и бойся! Пшел прочь! — И оттолкнул Федора в сторону. — Эй, маманя! Выйди на крыльцо, дело есть.
Анна Георгиевна степенно вышла из дома, скрестив руки на груди, молча посмотрела на непутевого сына. Тот, усмехнувшись притихшим товарищам, шагнул навстречу:
— Маманя, дай пару червонцев. Мы сегодня в кабак идем.
— С какой такой прыти под гору, да еще без пятого колеса, я тебе должна давать денег? — холодная, будто скала, ответила мать.
— Потому что я у тебя самый любимый сыночек и на настоящий момент у меня пустые карманы, — будто клоун на арене затанцевал Дмитрий.
— Был любимый сыночек. А насчет средств — работать надо!
— Работать? — продолжая играть роль шута, округлил глаза Дмитрий. — Так вы ж меня этому не учили!
— Мы тебя и водку по кабакам лакать тоже не учили.
— Ха, водку. Водку пить учиться не надо — наливай да глотай. А то, что два или три дня покутил, так урон вашему карману не нанес. Думаю, оно даже незаметно.
— И ты смеешь об этом при всех говорить? — потемнела Анна Георгиевна.
— А что тут такого? — недоумевая, развел руками слабоумный переросток. — Что, никто не знает, что у нас есть деньги и золото?
— Замолчи, недоумок! — затопала ногами мать, и дядьке Андрею. — А ну, зови грузчиков с оглоблями. Гоните прочь со двора этих кровососов!
— Что вы, мы сами, — чувствуя что сейчас, возможно, будут бить, шмыгнули за ворота собутыльники. Все же понимая, что остались без «кошелька», крикнули с улицы: — Дмитрий! Ты с нами или с маменькой?
— Маманя! Дай пару червонцев. Богом прошу! — уколотый насмешкой друзей продолжал канючить Дмитрий, никого не стесняясь.
— Не дам!
— Ах, не дашь? — разозлился беспутный сын, заметавшись по двору. — Я тогда сам ваше седло вытряхну!
— Что ты сказал? — побелела хозяйка дома.
— Что слышала.
— Я отцу передам, пусть приезжает и принимает меры.
При слове «отец» Дмитрий обмяк. Было видно, что он его боится и пользуется свободой только в его отсутствие. Но главное, что последние угрозы были сказаны в хмельном угаре не к месту и зря. Вмиг отрезвев, Дмитрий переменился, понял, что допустил непростительную ошибку. Бросившись к крыльцу, пал перед матерью на колени, умоляя простить его. Гневно взглянув на него, Анна Георгиевна вошла в дом. Дмитрий — за ней. Еще долго были слышны его просьбы, которые превратились в рыдания. Это при друзьях и собутыльниках Дмитрий старался быть героем. На деле это был всего лишь «заяц во хмелю», боявшийся всего и всех, который был не в состоянии прожить без поддержки родителей ни дня.
На Кузьку эта сцена произвела большое впечатление. У них на приисках все было не так: дети родителей слушались с первого слова и не имели права противоречить в любом состоянии. Раздумывая над этим, он пока что увидел только отношения сторон, не больше, а важные слова пропустил мимо ушей.
Более в этот вечер ничего знаменательного не произошло. Кузя сходил в баню, потом его пригласили на ужин на веранду. Маменька, как называла Анну Георгиевну Даша, задавала простые вопросы: где и с кем он живет, тяжело ли живется, особое внимание уделила женскому труду на приисках и интересовалась другими мелочами. Кузя отвечал невпопад. Пересиливая себя, старался не заснуть тут же за столом. Сказывалась дорога, к которой он еще не привык. Понимая это, домочадцы отпустили его на покой.