Приподнявшись, Катя посмотрел на Кузю: храпит, приоткрыв рот. Осторожно вылезла из-под одеяла, встала, посмотрела на лестницу: пусто. Тихо переставляя босые ноги по скрипучим ступенькам, спустилась вниз. Во дворе тоже никого. Ворота в огород распахнуты настежь. Видно, как Захар, затаптывая ботву, бежал по картошке в дальний угол к забору. Она не пошла по его следам — страшно, вдруг он где-то там, в кустах? В голову пришла обескураживающая мысль: «Вот я сейчас пойду домой, а он вернется, пока Кузя спит? Нет уж, лучше полезу обратно. Не буду спать, пока он не проснется».
Забравшись на сеновал, прилегла рядом с Кузей, прижалась спиной, согрелась и незаметно задремала. Сквозь сон слышала, как встали мать и тетка Анна, не дожидаясь удара колокола, пошли на работу. Потом, отмеряя начало смены, недолго звенело железо. Поселок ожил. Где-то громко разговаривали рабочие, коногоны покрикивали на коней, завелась паровая электростанция: начался обычный трудовой день прииска.
Несмотря на усталость, Кузя проснулся рано. Вставая, потревожил Катю. Та поднялась, поправляя волосы, спустилась с сеновала. Он за ней. Ступая босыми ногами по мокрой от росы траве, на некоторое время разошлись по своим делам. Вернувшись, по очереди умылись дождевой водой из кадки. Она стала растоплять на улице печь, чтобы разогреть завтрак. Он, наклонившись, осмотрел следы ночного гостя.
— Туда, по картошке убежал, — направляя его в нужную сторону, махнула рукой Катя.
— Откуда знаешь?
— Всю ботву как сохатый повалил. Еще по грядам, где лук и морковка, наследил.
Кузя хотел идти за ним сразу, потом, сообразив, слазил на сеновал: сунул за пазуху револьвер. Осторожно ступая, зашагал по четким отпечаткам сапог Захара. Катя последовала за ним. Тщательно высматривая каждый метр, подошли к забору из поперечно закрепленных от скота жердей. Здесь он перелазил на ту сторону из огорода. На верхней жердине четко отпечаталось бурое пятно — кровь.
— Ой, мамочки! — со страхом оглядываясь, всплеснула руками Катя. — Что это?
— Тихо ты, — побледнел Кузька, чувствуя, как тело наполнилось мхом, а в ушах зазвенело: попал. До этого момента воспринимал все, как некую забаву, подобную той, как он на Тараске стрелял не в бандитов, а в грязь, а сейчас понял, что все серьезно.
— Это что, кровь?
— Нет, корова послед скинула, — неудачно пошутил он, плохо соображая, что делать: идти по следам или созвать народ?
— Ой, Кузька, ты, наверное, его убил, — опускаясь на колени, побледнела Катя. — Грех-то какой!
— А что, надо было, чтобы он меня и тебя шилом проткнул? Так лучше было бы? Ты домой ступай, а я пойду, пройду по следам. Может, ничего страшного, утек.
— Я с тобой!
— Куда со мной? А вдруг он за кустами лежит? — нащупав холодную рукоятку нагана, проговорил Кузя. Сам подумал: «Если бросится, буду стрелять».
Сделал несколько шагов вперед — Катя за ним.
— Куда идешь?
— Не пущу одного!
— Ладно уж, — зная ее характер, согласился он. — Только чуток сзади, чтобы в засаду не попасть.
Пошли. Сначала по покосу, потом по коровьей тропинке через кусты. На чистом плотном месте ничего не видно, обильная роса съела все следы. Но когда вошли в густой таволожник, кровь появилась вновь. Ее было много. Справа на листиках и прутьях, где бежал Захар, были четкие вкрапления, которые нельзя спутать ни с чем.
— Кузька, давай вернемся, народ позовем, — взмолилась Катя. — Ты же видишь, что не так все просто.
— Цыц, ты, баба! — сурово ответил он. — Я тебя с собой не звал. Хочешь — возвертайся. Но про меня ни слова не говори. Поняла?
Катя молча пошла за ним дальше.
За узкой, извилистой тропинкой — опять покосы. Здесь Захар заметался по поляне, как заяц, вероятно, выискивая, куда бежать дальше. Впереди, на границе поляны и леса, высокий кедр. Под ним — стоянка косарей. Кузя не сомневался, что он там остановится. Так и было: на мягкой подстилке из скошенной травы опять бурое пятно. Здесь Захар долго сидел, поэтому сено пропиталось насквозь, до того обильным было кровотечение. Кузя понял, что рана серьезная, и он далеко не уйдет. Будет лучше вернуться, рассказать все, как было, начальнику горной полиции, а там уж что будет. Конечно, револьвер придется отдать, но ничего не поделаешь. Неизвестно, как еще все обернется, кабы хуже не было.