— Знала, — просто, продолжая щелкать, ответила та.
— А кто сказал, что к нам сыщики явятся?
— Никто. Сама знала.
— Откуда?!
— Надо глядеть и слушать, — покосившись на него, первый раз за все время хитровато улыбнулась Спора.
— Как? У меня что, ушей и глаз нет?
— Есть, но ты все равно не видишь и не слышишь.
— А ты, значит, видишь и слышишь?
— Да.
— А может, ты ведьма?
— Нет. Так, без колдовства вижу, слышу и чувствую.
Кузя в растерянности, не понимает, как так может быть: либо он дурак, либо Стюра его за нос водит. Вспомнил тот день, когда встретил ее на мосту:
— А тогда… откуда ты узнала, что ночью придет на сеновал Захар?
— Увидела, у него в глазах было сказано. Я днем была, он тут околачивался, с Катей заигрывал. Тогда и поняла, что он затевает.
Кузя замолчал, прямо глядя на Катю. Та тоже испуганно смотрела на него. Вместе переосмысливали сказанное. Прошло некоторое время. Стюра закончила разбирать шишку, достала из кармана еще одну, опять протянула Кузе, вторую Кате, потом себе:
— Ныне зверь сытый будет, ореху много.
— А помнишь… тогда на дороге, когда я тебя обогнал на лошади? Ты сказала, что китайцы пустые, без золота ушли? — приблизившись к ее уху так, что едва услышала Катя, спросил у Стюры Кузя.
— У Коробкова в глазах было сказано.
— Что?.. Ты хочешь сказать, что…
— Да. Золото тут, на Крестовоздвиженском прииске спрятано. Что знают Коробков и Заклепин. Еще кто-то знает, но пока мне эти люди неведомы.
В голову Кузе пришла страшная догадка, чье золото перевозила в седле Дарья. Знает ли об этом Стюра? Прежде всего, спросил ее:
— Как они его прибрали к рукам? Ведь с китайцами была драка из-за полюбовных отношений.
— Никаких отношений не было, все делано нарочито, чтобы было на кого свалить вину, — покачав головой ответила Стюра.
— Двоих старателей нашли в шурфе. Кто их убил?
— Это мне неведомо. Знаю только то, что в глазах у Коробкова сказано.
Надолго замолчали, думая каждый о своем. Раскрасневшаяся от слов Стюры Катя подавлено смотрела на землю, держа целую шишку: сейчас не до нее. Кузя вообще затаил дыхание, знал, что бывает после таких слов.
— Зачем ты нам такое говоришь? Хорошо, предупредить, чтобы мы остерегались Захара — это одно. Но ты знаешь, что может статься от наговора на Коробкова и Заклепина?
— Знаю, — спокойно ответила Стюра. — Только вам и открылась.
— А вдруг я Коробкову и Заклепину донесу, что ты нам тут сейчас поведала?
— Не донесешь, — широко улыбнувшись, уверенно ответила Стюра, потрепав Кузьку по плечу.
— Почему знаешь?
— Мне он сказал, что ты сын Ефима Собакина, а у него внутри была таежная жила. Значит, и у тебя она есть.
— Как это, таежная жила?
— Это вроде как дух, когда человек живет по канонам семи заповедей. Слышал, небось? Тятя говорил?
— Нет.
— Так уж и не говорил? А может, не успел?
— Может, и не успел.
— А ты, Катя? Тоже нет? Тогда слушайте, вам уж пора их знать. Мне то их давно мой покойный тятя сказывал:
— Ишь ты! — переосмысливая ее слова, только и смог сказать Кузя, а Катя шептала про себя, стараясь запомнить. — Знать, кто так живет, у того есть жила таежная?
— Выходит, что так. Тот, кто ее имеет, — здесь не просто так, а навсегда. Не так, как пришлые сезонники, желающие «погреть руки у костра любым способом» и уйти назад при барыше. Кто ею владеет, пришлых и конторских в душу не пускает, себе дороже. У тебя, Кузька, это в глазах видно.
— А у меня? — робко спросила Катя.
— И у тебя жила есть, иначе при тебе так не говорила бы.
— Кто он? — перебил ее Кузя и напомнил: — Ты сказала, «он тебе сказал». А кто — не назвала.
— Егор Бочкарев, кто ж боле? Он у меня один друг.
— Ты знаешь Егора Бочкарева? — удивленно спросил Кузя.
— Что тут такого? Как не знать? Сколько живу, так и знаю. С ним мой тятя покойный дружбу хорошую имел, а потом и я.
— Вон как! Тогда понятно.
— И хорошо, что понятно. Шишку будешь? А ты что не щелкаешь? — спросила у Кати Стюра. — Вкусно ведь! — так же добродушно, будто после длительной молитвы нараспев продолжала она. И Кузе: — Коли сыном мне не захотел быть, так другом стал. Мне так Егор пояснил.