— Что прячет?
— Сам знаешь что. Тебе должен сказать перед смертью. Не пропадать же добру.
Кузя посмотрел на него так, что тот отскочил в сторону.
— Что стоишь? Трогай! — подал голос Гордей Нилыч.
Кузя встряхнул уздечкой. Караван тронулся в путь. Пока поднимались в Перевал по Спиртоносной тропе, все было нормально. Егор еще был в уме, молчал, изредка откусывая от каргана куски. Следовавшие за лошадьми старатели старались отстать:
— Ну и вонь! Что это, кобыла воздух спортила? — спросил один.
— Нет, кишки у Егора пахнут, — отвечал другой.
Когда начали спуск в Чибижекскую долину, Егор начал терять сознание от нехватки крови. Временами на кочках пытался вырваться из пут, в бреду выкрикивал страшные слова, кому-то угрожал:
— Бей его, бей по голове топором, покуда не поднялся! Стреляй в шею!.. Ать, сволочи, окружили? Не возьмете просто так. Не знаете, с кем связались. Нет, вы не знаете, кто я. Я хозяин Спиртоносной тропы! Я тут главный, мне отчисления за проход подавайте. А не то…
Кузька сжимал плечи от диких воплей. Старатели позади крестились. Гордей Нилыч пророчил быстрый конец:
— Не довезем. Помрет вскорости. — И глухо сам себе: — Одначесь, грешник-то знаменитый. Вон когда все худые деяния вскрываются.
Так продолжалось всю дорогу до Спасского прииска. С каждым разом агрессия повторялась все слабее. В итоге Егор стал настолько слаб, что не мог поднять голову, только шептал едва слышные, но уже никому не понятные слова.
У поскотины их уже ждали Раскатов, Заклепин, какие-то приказчики и полицейские. К счастью, в этот день здесь ночевал доктор Сотейников. Посыльные быстро нашли его в постоялом доме, предупредили о раненом. Тот согласился осмотреть Егора, хотя после такого длительного срока после получения огнестрела в положительном исходе операции совершенно не ручался: началось заражение крови.
Доставив Егора к крыльцу фельдшерского пункта уже в полной темноте, мужики сняли его с носилок, занесли в кабинет к доктору. Вернулись угрюмые, не сомневаясь в исходе дела:
— Зря везли, торопились. Лучше бы там, в тайге похоронили. Все же резать обязательно сейчас надо, потому что дело уголовное, не зайца подстрелили. Так Раскатов сказал.
Пока заносили Егора, Кузька в темноте на носилках нашел остатки плитки карагана. Егор выпустил ее из слабой руки, и она чудом не упала по дороге. В ожидании исхода операции присел тут же, со старателями на лавку. Неизвестно сколько бы пришлось ждать, но из дома вышел Раскатов, разогнал всех на отдых:
— Нечего тут сидеть. Завтра утром к Никону сходите, пусть домовину готовит, скажите, я велел.
Все знали, что Никон — приисковый столяр, лучше всех в поселке делает гробы.
Ночью Кузька спал плохо, снились кошмары. Сначала Поганка везла его галопом по тайге через завалы и колодины. Ветки хлестали в лицо, за ним гнались какие-то мужики с дубинами, в него стреляли, кажется, попали: плечо онемело, рука не поднималась. Он кричал от ужаса, отбивался от бандитов. Те плескали ему в лицо расплавленный свинец, боль была страшная. Потом, откуда ни возьмись — прибежала собака, сильная, лохматая. С яростным лаем бросилась на разбойников, разогнала по тайге, подбежала к нему, стала ластиться, лизать лицо. Кузя очнулся под утро в холодном поту. Над ним склонилась матушка, прикладывала влажную тряпку:
— Не пущу больше челночником. Насмотрелся всякостей, наслушался бандитских баек по баракам, сам не свой. Лучше уж на воротке землю вытаскивать, чем вот так беситься.
Кузька выглянул в окно: на улице раннее утро. Над хребтом встает ясное солнце. Подмерзшая земля в белом пушке, горы в снегу. Ночью прокинул небольшой снег, но небо опять вычистилось к хорошей погоде.
— Ты что не на работе? — полностью очнувшись ото сна, спросил у матери Кузя.
— Заклепа сжалился, дал всем пару дней отвальных картошку копать, — ответила Анна, собирая на стол завтрак. — Ты тоже не отлынивай, а то зимой на черемшу посажу.
Кузя согласно кивнул головой. Понимал, что мать только грозит, но ничего не сделает, накормит. Все же дал обещание:
— Только пакет отдам Заклепе, и сразу в огород.
После завтрака побежал по улице в сторону конторы. Прежде заскочил к деду Татаринцеву, отдал банку с золотом. Тот от радости едва не потерял культю:
— Эх, мать телега! Коли печень к весне не разложится, скажу где еще нычки имеются, одну себе заберешь!
— Ладно, не надо. Вам с бабкой жить нужно, а я еще молодой, намою! — отмахнулся Кузька, направившись дальше.
Нашел Заклепина у него в кабинете, отдал бумаги. Тот, не читая их, отложил в сторону, угрюмо спросил: