Собравшись, пошли дальше, пересекая ручейки, переваливая небольшие горки. Сориентироваться, куда идут, было невозможно. Стрелка компаса в руках Вениамина гуляла из стороны в сторону. Казалось, что они кружат на месте. Даже Кузька стал сомневаться:
— Дядька Егор! Мы вовсе не там идем.
— Не сомневайся, скоро будем, — отмахнулся Егор, высматривая впереди дорогу.
Так и случилось. Наконец-то Егор вывел караван в какой-то неширокий, но глубоко врезанный между пригорков ложок. Остановившись, закрутил головой, определяясь на местности, обратился к Кузе:
— Ну вот он, тот самый лог, где вы с тятей были. Правда, вышли мы к нему с другой стороны. Теперь тебе надо определиться, выше или ниже то самое место.
Кузька осмотрелся по сторонам, прошелся вперед и назад, посмотрел на очистившиеся к тому времени от тумана горы, начал вспоминать. Ему казалось, что он был здесь, места похожие. Но тогда было другое время года, весна. Здесь лежал снег. Сейчас тут было все по-другому. И все же какое-то влекущее, интуитивное чувство звало его пройтись вверх по течению ручья, что он и сделал.
Оставив своих спутников на месте, Кузька поспешил вперед, рассматривая горы вокруг. Одна из скал показалась ему знакомой: с мерным выступом и нишей посредине. Приблизившись к ней, убедился в своей правде. У него не оставалось сомнений, что это была та скала, куда он положил в прошлом году лоток отца, и где была могила неизвестного воина. Егор вывел караван практически на то место, где завалило Ефима, но только с другой стороны от ручья.
— Идите сюда! — закричал он так, что мокрая тайга, кажется, зашевелилась от громкого крика.
Спутники не заставили себя долго ждать. Приблизившись к нему первым, Егор не замедлил его спросить:
— Тут?
— Нет, немного выше надо пройти, — отозвался Кузька.
— Откель помнишь? — вращая головой по сторонам, выискивая приметное место, поинтересовался проводник.
— Дык… вот, кедр знакомый, а с ними елки растут, — соврал Кузя, стараясь не выдать заветное углубление в скале. — Мы тут с тятей проходили, ветку заламывали.
Судя по выражению лица, Егор поверил ему с трудом или вообще не поверил. Искоса посмотрев на приметную скалу, он прищурил глаза, стараясь понять, что там есть в черном гроте. Вместе с ним Стюра, склонив голову, недолго смотрела туда, потом бубнила какие-то непонятные слова. Все же никто из них не выразил своего любопытства во всеуслышание, оставляя свое мнение на потом.
С каждым шагом приближаясь к тому страшному месту, на душе у Кузи становилось тяжело и скверно, будто он был виновником трагической смерти отца. Ему казалось, что из глубины тайги на него смотрят осуждающие глаза каких-то незнакомых ему людей, что могучие кедры и ели вытягивают в его сторону ветки-руки и указывают: «Это сделал он!» А вода в ручье, перекатываясь через камень, булькает лишь одно слово: «Виновен!» Ноги плохо слушаются, не идут. Он постоянно замедляет ход, почти останавливается. Но дядька Егор настойчиво подталкивает:
— Что, тут? Нет? Тогда шагай дальше.
И вот наконец-то та знакомая поляна, тот кедр, под которым он ночевал с отцом. Под ним — останки костровища, старая лежанка из покрасневших пихтовых лапок, остатки дров. За кедром — ляда, в нем тайник. В тайнике пила, топор, чайник. Лопата и кайла погребены в шурфе, инструмент пришлось везти с собой.
Осмотревшись, Кузя подавлено кивнул головой в том направлении, где был шурф:
— Здесь. Вон там его завалило.
Егор вышел на указанное место, осмотрелся. За год природа залечила свои раны. Вода и земля сравняли все в одну плоскость, не оставив намека на то, что тут была выработка. Не понять, где копать, и искать Ефима. Позвал Кузю:
— Где точно?
— Не знаю, — рассеянно ответил тот, осматриваясь по сторонам. — Может, тут, а может, вот здесь, пару метров чуть левее. Или правее.
Подошла Стюра, потопталась на месте, глухо буркнула:
— Завтра скажу, как ноги отдохнут.
Разбили лагерь, разожгли костер, инженеры поставили палатку, остальные устроили навес из лапника. Приготовили ужин. Перед тем как приступить к трапезе, налили всем без исключения, даже заставили выпить Катю. Сначала молча помянули Ефима. Второй тост, соответственно, был за Стюрины ладушки. Разогревшись от спиртного, с шутками вспоминали, как она танцевала и хлопала в ладоши перед медведем. Хохотали все до слез, так был занимателен и памятен этот эпизод.
— Ох, и Стюра! Ай, да Стюра! Надо было еще гармошку прихватить. И как же ты их не боишься? Как так додумалась ладушки спеть? — смеялись инженеры.