— Молодец! — крикнул ей хмельной дед Мирон, размахивая руками. — Где ты так научилась хорошо плавать? Ну-ка, пока я тут договариваюсь, сделай еще пару кругов…
Когда та вновь окунулась, дед Мирон опять обратился к своим слушателям, продолжая начатый рассказ:
— Так на каком факте я прервал свои воспоминания?
— Как первый раз увидел Белова, — напомнил ему Вениамин, чем помог вернуть его к начатому разговору.
— Да, так вот и случилось. Белов Николай Васильевич из ссыльных был, но не кандальник, а так, в угол загнанный. Не знаю, за какие грехи его сюда на прииска сослали аж из самого Петербурга! — При важности этого слова дед Мирон поднял кверху палец. — Жил он у страдалки Степаниды Афанасьевой. Она была вдовая, без ребятишек, мужика в рассечке завалило. Так вот он к ней вроде как сразу дрова поколоть, а потом и на вовсе поселился. Как оказалось потом, у Белова была жена, там, в Питере, звали Лизавета. Неизвестно, как узнала, что Николай тут со Степанидой проживают, сама явилась за разводом. Три месяца на перекладных тряслась, но добралась в полном благополучии. Нашла лачугу Степаниды, выждала время, когда Николай на работах был, пришла, увидела, как старатели живут, долго слова сказать не могла, у порога присевши. А проживали Степанида с Николаем не лучше всех: домик три на четыре метра, печка из глины бита, нары, стол да два окошка. Пол и тот земляной. В сундуке у Степаниды — одно платье на выход да валенки. У Николая из путной одежки только тулуп, чтобы зимой не замерзнуть, да унты из собаки. Так у нас все пришлые живут, кто о завтрашнем дне не думает. Представилась Лизавета Степаниде — та в слезы! Стала просить, чтобы Лизавета отступилась от Николая, у вас, мол, в Питере и так мужиков много. Та не стала противиться, ответила, что сама за разводом приехала в такую даль. Вот так по обоюдному согласию, без мужика, бабы его и поделили! — Дед Мирон усмехнулся, стал продолжать: — В память о таком событии Лизавета сняла с себя серебряные сережки и кольцо, подарила Степаниде. К вечеру явился Николай, увидел Лизавету, все понял. Отрицать своей вины не стал, молча подписал документ о разводе. После чего Лизавета уехала. Николай после нее запил, было видно, что потерял самое дорогое, что у него было в жизни.
После этих слов Дед Мирон вытянул шею, посмотрел на Разрез, не утонула ли Стюра? Увидев ее барахтающейся на том же месте, перевел взгляд на фляжку со спиртом, выказывая свое желание. Вениамин подлил ему в кружку. Тот выпил, закусил копченой колбасой, причмокивая, продолжил свой рассказ:
— Тархан Роман Александрович — другой ферт. Он из простых переселенцев, вольнонаемников. Он и доселе тут живет, вон его дом! — Показал рукой куда-то за деревья. — В отличие от Белова у него ребятишек — как шишек на кедре в урожайный год. Про него так и говорят: как из засечки вышел, так бабе и засек! Мне думается, у него каждый год кто-то родится. В общем, нищета полная. Баба его, Нюрка — дура полная. Курица супротив нее самая умная птица. Другая бы средства помаленьку про запас берегла, а она, как Роман расчет принесет, сразу деньги в прорубь. То зонтик за двадцать рублей купит, как у московских модниц, то юбку с рюшками за сорок. Или очки на палочке, пенсене зовутся. А где в них ходить-то? У нас круглый год глины с конским навозом выше щиколотки. Другой раз решила научиться играть, как в книге вычитала. Выписала из Томска струнный струмент, арфа называется. Понятное дело, Роману не сказала, решила сюприз сделать. Привезли ту самую арфу на санях к весне по насту. На них только две струны: возчики на каждом зимовье плясали, когда водку пили. Теперь та арфа у бабки Казарихи вместо рамы: она на них половики растягивает и чинит. Ох, и Нюрка у него, не баба, а черт с мутного болота! Подошьет к кроличьей шапке перьев из глухариного хвоста, наденет на голову, в одну руку зонтик, в другую пенсене на палочке без стекол. Ходит возле дома, это у нее моцион называется. А кого увидит — не переслушать. Язык, что подборная лопата, так и просится наружу. От нее все наши бабы шарахаются, потому что ни переслушать ее и ни переубедить нет никакой возможности: только она права, и все тут! Вот от ее языка вся беда и вышла.