— Да не бойся ты. Мы просто разговаривали. У нее, кстати, очень разносторонние вкусы, и она обучена манерам поведения. Оказывается, у нее бабушка когда-то служила у каких-то помещиков, знает грамоту.
— Это еще ни о чем не говорит. Хватит мне тут зубы заговаривать. Завтра домой выезжаем.
— Нет! Еще на несколько дней останемся. У нее послезавтра день рождения, семнадцать лет.
— Ты что, голову потерял? — подскочил на локте Константин. — Хочешь, чтобы мы попали в немилость твоему отцу?
— Что он нам может сделать? Он же все равно не узнает.
— Это тебе так кажется, что не узнает. Может статься так, что молва впредь нас до Томска добежит.
— Не добежит. Ведь никто ничего не знает и не видит, ночи темные. Тем более, не могу я уехать, обещал Нине, что останусь.
— Ну, гляди, кабы потом пятки скипидаром смазывать не пришлось для скорости.
На этом их разговор закончился.
Клинок
Утром все было, как прежде: Кузьку подняла Катя. Несильно толкая его в плечо, негромко позвала:
— Вставай, сонный сыч! Тебе Заклепин велел быть.
— Что ему надо? — нехотя отозвался тот.
— Не знаю. Вестовой только что был, звал в контору как можно скорее. Может, работу какую предложит.
Кузька вылез из-под одеяла, спустился вниз, сходил в огород, умылся из кадки дождевой водой. Несмотря на то, что лег под утро, был бодр и в настроении. От природы был ранней птахой, привык вставать с восходом солнца. Это передалось ему от отца, тот тоже всегда просыпался, едва в окно начинал просеиваться седой рассвет. Матушка Анна всегда ругалась на него, что не дает вволю отдохнуть, даже в воскресенье и праздники, но тот ничего не мог с собой поделать. Врожденная старательская привычка вставать на работу, как запоют первые птички — родня природному импульсу. И от этого никуда не деться.
Так или иначе, сегодня Катя разбудила его позже обычного. Бледное из-за грязных туч солнце уже зависло над хребтом, означая, что рабочий день давно начался. Матери и тетки Валентины уже не было: работали на откатке в Спасской засечке. Его с собой не взяли — пусть отдохнет после вчерашнего, успеет, наработается. Косо посмотрев на Катю, Кузька улыбнулся ей уголками губ. Никто из них не помнил ссоры, и от этого день был светлее и добрее.
— Есть будешь? — засуетилась Катя, предлагая немудреный завтрак. — Вон, яйцо вареное с молоком.
— После, как вернусь, — отмахнулся тот, выбегая из ворот. Сам уже догадывался, зачем его звал хитрый приказчик.
Приисковая контора стояла неподалеку от дома Собакиных, в конце улицы на старом отвале. Рядом с ней — жилуха, комнаты в бараках для администрации и охраны прииска. Тут же находились золотоскупка, торговая лавка, питейное заведение и два огромных продуктовых склада. Все это принадлежало Захмырину Пантелею Романовичу, предприимчивому купцу, поставлявшему на прииски продукты и товар. За складами вниз по реке друг за другом вытянулись шесть длинных бараков для «пришлых». Каждый из них был рассчитан на сорок человек, но проживало в них гораздо больше людей, в том числе и семейных. Отвал служил границей между старателями Спасского прииска: вверху по долине жили «местные», внизу — «пришлые». Огромная поляна перед конторой, лавкой и золотоскупкой нередко служила местом для разрешения всяких споров между теми и этими, которые после посещения питейного заведения часто заканчивались массовыми кулачными боями.
Заклепин ждал его. Завидев Кузю через окно, вышел навстречу, будто собирался уходить на прииск. Столкнувшись в дверях, с озабоченным видом посмотрел на него, выждал для нагнетания обстановки, нахмурил брови:
— А-а-а, это ты… Некогда мне, дела. Ну да ладно. Пошли ко мне.
В другое время, опытным взглядом избрав какого-то старателя, вызвав к себе для серьезного разговора, Матвей Нилович заставил бы ждать час, другой: «Чтоб задрожал». Сам в это время в другую дверь мог сходить на кухню выпить чаю или водки, а потом вернуться и заговорить с человеком так, абы опустилось нутро. Тогда бы утомленный неведением и ожиданием мужик становился покладистым, готов был сказать все, что происходит в старательских кругах. Вот так на приисках появлялись осведомители, без которых в любом серьезном деле никак не обойтись. Среди оных приказчики узнавали, каково настроение рабочих, готовится ли заговор, каким способом старатели проносят мимо охраны золото и куда оно поступает. Таким образом, имея свои глаза и уши, представители администрации манипулировали поведением мужиков. Например, чтобы смягчить какое-то обострение назревающего конфликта, разрешали старателям каждый седьмой день недели после четырнадцати-шестнадцатичасовой смены один час работать на себя: успел отмыть золото, сколько получится, хоть пудовый самородок — все твое! Или сквозь пальцы смотрели на действие писаного закона: если при выходе с места работы сумел пронести золото мимо охраны и тебя не поймали, в золотоскупке тебя с ним не имеет право трогать никто, даже хозяин прииска. Это было своеобразным стимулом для рабочих — нести золото в государственную казну, а не купцам-спиртоносам.