Вениамин, с кислым лицом слушая ее речи, хотел встать и удалиться, но, заметив то, что открылось его взгляду, замер с открытым ртом. Такое же изумление было на лицах Константина, деда Мирона, Кузьки и Кати. Отложив в сторону скомканную тряпку, Стюра протянула Вениамину кривой, в кожаных ножнах клинок. Тот машинально отставил кружку в сторону, подскочил, принимая подарок. Сраженный удивительным оружием, сравнимым с произведением искусства, только и мог спросить:
— Что это?
— Ножик. Только кривой, но его можно обрубить, — просто отвечала ничего не понимающая в творении неизвестного мастера Стюра. — Медведь навалится али разбойник выскочит — хорошая защита будет. Жизнь сохранишь.
Все, кто тут был, сгрудились возле Вениамина. Даже Дыб-нога, постоянно теряющий преимущество в скорости, оказался рядом с ним быстрее всех. Каждый хотел подержать клинок в руках. У каждого в сознании были свои мысли.
Длина его была около семидесяти сантиметров без ручки. Остро отточенное с одной, нижней стороны, лезвие могло резать подкинутый конский волос. Позолоченные эфес и затыльник рукояти отливали матовым, с добавлением меди цветом. Туго накрученный шнурок из кожи служил для крепости сцепления руки и рукояти клинка. На плоских ножнах во всю длину были закреплены какие-то знаки или образы, отчеканенные или отлитые из золота. Несмотря на то, что на сабле и ножнах было достаточно желтого металла, клинок был удивительно легким и удобным в обращении. Вероятно, это обусловливалось легкостью и прочностью не имевшего ни единого вкрапления ржавчины металла, из которого было выковано лезвие. Сабля была настолько старой, что никто из присутствующих не мог сказать даже приблизительное время её изготовления.
— Турецкая, — в свою очередь держа в руках саблю, проговорил дед Мирон. — У меня прадед с турками воевал, рассказывал, что у них такие сабли были.
— Нет уж! Откуда тут турецкие сабли? Это обыкновенная казацкая шашка, — предположил Вениамин.
— У казаков сабли длиннее, — размышляя, заметил Костя.
— У нас у полицейских такие же, я видела! — вставила свое мнение Катя.
— А что, у сабли урядника тоже ручка золотая? — противоречил Дыб-нога.
— Нет, это не урядника. У меня мамка ей капусту рубит. Потом я на гору хожу, лапник режу. Хорошо резать. Махнешь один раз — полпихты осыпается, — улыбалась довольная Стюра.
— Где взяла? — спросил Константин.
— Не знаю. Она у нас всегда. Мамка говорила, что покойный тятя из тайги принес.
— Из тайги? Что она вот так просто под деревом валялась?
— Не знаю. Мне тятя про это не говорил. Давно в тайгу ушел, не вернулся. Наверно, медведь съел или бродяги голову топором отрубили, — просто, будто речь шла о подсолнухе, ответила Стюра.
— Поди, мамка ругаться будет, что нож подарила… — пространно сказал дед Мирон, лихорадочно соображая, как бы оставить клинок себе. «Вот дура так дура! — костерил он Стюру. — Каких свет не видывал! Верно, больших денег стоит. Тут вон золота только на четверть водки можно разжиться в лавке у Пантелея Заклепина. И как это я про него раньше не знал? Уплывет ножичек почем зря в чужие руки, как есть уплывет!»
— Не будет. У нас еще такой же есть. Мамка больше тем поросятам крапиву режет. А про этот и не узнает, — спокойно махнув рукой, будто отгоняя назойливого паута, заключила Стюра.
— Еще один, говоришь? Такой же? С золотыми накладками?
— Да, только покороче этого будет. Мамка говорила, как тятя с тайги принес, говорил, что там еще были, все не смог забрать: тяжело нести.
— Где были? Сколько было?
На эти вопросы Стюра равнодушно подняла угловатые, широкие плечи: не знаю, не спрашивайте больше.
— В городе сделаем углеродный анализ металла, узнаем, сколько ему времени, — воодушевленно планировал Вениамин. — У отца есть знакомый в Университете, профессор по истории. Он точно скажет, кто и когда выковал этот клинок.
— Может быть, это была сабля какого-то управляющего приисками, — также восхищаясь клинком, вставила слово Катя.
— Какой управляющий? Тут надо дальше смотреть, — посмотрел на нее Вениамин. — Скорее всего, это кинжал какого-то кочевника. Но как он сюда попал?
Пока над клинком шли бурные дискуссии, Кузя молчал. Он сразу узнал клинок. Вернее, это был не тот, что он видел в погребальной нише под скалой, а похожий. Но то, что, вероятно, он был взят из гробницы, не сомневался.
Вдоволь налюбовавшись подарком Стюры, Вениамин спрятал его на дно большой дорожной сумки подальше от любопытных глаз. Уговорив всех, что будут молчать, решил не спускать с нее глаз. Сам, допив кофе, стал писать в путевых заметках о столь знаменательном событии.