Неожиданно видение пропало. В воде было лишь отражение бледного, искаженного ужасом лица Кости. Ему хотелось закричать, швырнуть ковш в бушующий поток, сбежать, закопаться в шуме - лишь бы не видеть, не слышать, не знать… Но он не сделал этого. «Значит, это и есть суть испытания: не просто принести воду, вынести знание, которое она в себе несет; выдержать взгляд этого чёрного зеркала, не разбив его; принять то, что ты увидел», - подумалось ему. Что же, он не дрогнет, что бы это проклятое Чернолесье ему ни показало. Он приехал сюда за уникальным материалом, и он не отступит.
Собрав волю в кулак, стиснув зубы до боли, этнограф поднялся. Мышцы ног одеревенели от холода и напряжения. Он взял ковш, стараясь не смотреть внутрь, и очень медленно, чтобы не расплескать ни капли, пошёл обратно. Каждый шаг давался с трудом. Константин нёс не воду - он нёс в себе только что вскрытую рану, из которой по капле сочилась давняя вина.
В избе царил привычный полумрак и запах печного камня. Настасья, не глядя на вошедшего, протянула руку. Молодой человек отдал ковш. Старуха всмотрелась в чёрную, неподвижную гладь. Неожиданно бабка резким, отрывистым движением выплеснула воду в печь.
-Шшшш, - раздалось возмущенное шипение.
-Увидел, - лаконично констатировала старуха. Костя молча кивнул: в горле стоял комок.
-Абухан всегда молчит для тех, - продолжала старуха, - у кого совесть спокойна. А кого гложет изнутри, тому он служит зеркалом. Ты сегодня не воду черпал. Ты своё нутро выворачивал, свою тьму на свет вытаскивал.
Бабка Настасья пристально смотрела на него, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения.
- Испытание ты прошёл: воду не расплескал и правду не разбил – принял ее. Только знай: Абухан тоже все запомнил. Теперь ты для него не просто прохожий.
Она отвернулась, закончив разговор. Костя вышел и направился к своей избе: ему надо было остаться одному, чтобы собрать себя по кусочкам: прежнего человека, каким он был еще час назад, до встречи с чёрным зеркалом Абухана, уже не было. Встреча с самим собой оказалась не катарсисом, а хирургической операцией без наркоза, вскрывшей его, Кости Туманова, равнодушие, граничащее с подлостью. И теперь эта правда жила в нём, как инородное тело.
Этнограф вышел на крыльцо. Снаружи его встретила тишина, и он вдруг почувствовал, что она изменилась: стала внимающей. Воздух, тяжёлый и влажный, теперь не просто обволакивал, а словно приникал к нему, исследуя границы этой новой, только что вскрытой раны в его душе. Лес, болото, тяжёлое небо - всё уже знало о его трещине. И в этой осознанности ландшафта было что-то невыразимо жуткое.
Молнией Константина пронзила догадка. Молодой человек ощутил ее тяжесть костями, холодным потом, стекавшим по позвоночнику, мучительной пустотой под ложечкой: не он исследовал Чернолесье, записывая его обычаи и обряды. Всё было с точностью до наоборот: Чернолесье изучало его.
Глава 7. Шепчущий ветер
Несколько дней Константин прожил в странном оцепенении. Увиденное в воде Абухана не отпускало его, возвращаясь в сны и в тишину между делами. Он чувствовал, как изменился сам воздух вокруг: стал внимающим, тяжелым, знающим его тайну. Лес наблюдал.
На пятый день бабка Настасья позвала его, бросив через порог своей избы:
- Собиратель, подь сюды. Поговорить надо.
В горнице привычно пахло дымом и сушёной мятой. Старуха села за стол и указала на место напротив:
- Сядь. Расскажу кое-что, о чем в твоих книжках не напишут.
Костя сел, внутренне замирая.
- Водится в наших местах особый ветер. Зеркальный, Шепчущий, Костяной, Пустынный, Пустотник - много имён у него, а суть одна, - голос Настасьи стал низким, вкрадчивым. - Он приходит, когда лес чувствует голод. Тогда ветер начинает дуть с самого сердца чащи и несёт с собой ощущение пустоты. Как бы тебе объяснить? Это похоже на то, как будто из воздуха выкачали все запахи, все цвета и оставили только серый шум.
В деревне чувствуют его приближение за час-другой. Начинают ныть старые раны у людей. Дети без причины плачут. А собаки забиваются в самые дальние углы и скулят, уткнув морды в пол.
Этнограф завороженно слушал.
- Когда ветер налетает, ты начинаешь слышать эхо. Обрывки разговоров, которые вели здесь много лет назад. Смех ребёнка, которого давно нет. Плач женщины. Скрип телеги. Но перед всем этим ты слышишь стук. Чёткий, ритмичный. Как будто кто-то забивает гвоздь в сосновую доску, - бабка Настасья прищурилась. - Это он, ветер, просеивает человеческую память, ищет, что плохо лежит. Находит слабое место - трещину в душе, незажившую обиду, тайный стыд - и начинает туда дуть. Расклинивать, чтобы выдуть из тебя твоё же сокровенное и унести с собой.