- И что тогда? - прошептал Туманов.
-Тогда человек слышит в этом ветре... голоса мертвых - тех, кого предал, обидел, забыл. И если обернуться на этот зов, если отозваться... - Настасья резко щёлкнула пальцами. - Всё: граница стёрта. Ветер получает право войти в тебя. И тогда часть твоих воспоминаний, самых ярких, самых важных, улетает. А на их месте остаётся пустота. И эта пустота начинает притягивать обрывки чужих жизней. Так появляются двойники: они собираются из того, что ветер наскрёб по лесу и выдул из людей. У них чужие лица, составленные из забытых черт, и чужие воспоминания, которые им не принадлежат.
Старуха пристально посмотрела на молодого человека.
- Поэтому наше главное правило: когда дует Шепчущий ветер - никаких зеркал! Ни в доме смотреться, ни выходить на улицу, где лужи отражают небо, потому как в отражении ты можешь увидеть не себя.
Костя вспомнил свой сон: двойника в избе, его пустую, жутковатую улыбку, и ему стало не по себе.
- Но чаще всего люди, которые столкнулись с Пустотником, пропадают, - продолжала Настасья. - Вот и дед мой, Иван, тоже пропал, а ведь лучше всех знал эти места. Исчез больше полувека назад: пошел на охоту - и не вернулся. Искали всем селом. Нашли только его трубку, чистую, будто только что вычищенную - и больше ничего. Ветер взял его, сделал частью себя.
Костя поежился.
- А как от него спасаются? - спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.
- Только тишиной. Спасение одно - закрыться: заткнуть уши ватой. Сидеть в самом центре избы, где меньше всего скрипит, и смотреть на огонь в печи. Думать только о самом простом, самом приземлённом: о том, как чинишь забор, о том, как месишь тесто. Никаких воспоминаний, никаких мечтаний, пока ветер не отступит. А отступит он только тогда, когда насытится. Как заберет чью-то память, уйдет до следующего раза.
Настасья вдруг резко наклонилась к этнографу через стол. Её запах - сухих трав, старости и дыма - ударил в лицо мужчине.
- А теперь слушай меня, парень, слушай в оба уха, коли жизнь дорога. Ты в воду Абуханскую глядел, свою слабость ей показал - она теперь всё про тебя знает. А вода с ветром здесь заодно. Стало быть, и Пустотный ветер теперь знает твою слабину, так что ты теперь для него как фонарь в ночи.
Бабка встала, подошла к окну.
-Ветер близится - чувствую я это. Поэтому слушай: не высовывайся, после заката оставайся в избе. Дверь запри на засов, окно завесь чем-нибудь. И главное: если услышишь стук, заткни уши. Следом придет шепот, а это верная гибель.
Она обернулась, и на её лице была написана тревога.
- Испытание ты прошёл, но это не защита. Это, наоборот, отметина. Теперь Костяной будет за тобой наблюдать и ждать подходящего момента, пока ты споткнёшься, устанешь, испугаешься. Он питается этим.
Старуха махнула рукой, отпуская его. Константин вышел на крыльцо. День клонился к вечеру, и длинные, уродливо вытянутые тени от изб уже сливались в одну сплошную синеву. Воздух и вправду был необычайно густым, словно заряженным молчаливым ожиданием. Вдруг где-то далеко послышался звук, будто сухая ветка сломалась под чьей-то невидимой ступнёй.
Этнограф быстро шагнул к своей избе, спиной чувствуя, как лес следит за ним. Ветерок, которого ещё минуту назад не было, теперь лениво перебирал листья, и шелест их был отчетливо слышен.
Константин быстро захлопнул дверь, щёлкнул засовом, задернул окно плотной тканью, и ему вдруг почудилось, что снаружи кто-то стоит: не дышит, не движется, просто ждёт.
Прошла минута. Ничего не происходила. Костя выдохнул:
- Уф, напугала, старая своими баснями. И я, дурак, туда же…
Он рассмеялся и уже хотел было отодвинуть защелку, как вдруг в этот момент где-то в глубине леса снова начал набирать силу сухой, костяной скрип. Он был ещё далёким, но отчетливым, напоминавшим скрежет замка в двери, которую только начали открывать - двери в Чернолесье.