Старуха вздрогнула. Это была истинная правда. Сразу после замужества она уехала в другую деревню, а потом пошло-поехало: война, голод, дети... На погост к матери она так ни разу и не наведалась.
В тишине Евпраксия услышала собственное сердце: оно билось так, будто хотело вырваться из груди, убежать от этого разговора. Но шепот настиг её снова, теперь уже с другой стороны, будто мёртвые губы прижались к правому уху:
- Ты и и-мя мо-ё стё-рла. Ник-то не пом-нит. И ты то-же.
Бабка вскрикнула и уронила чётки. Ягоды рассыпались по полу, застучали, как град. Она хотела закричать:
- Неправда это! Помню! Имя твое... - и вдруг осознала: она действительно не могла вспомнить, как звали мать. Не то Матрёна, не то Арина… Что-то короткое, ласковое… Евпраксия завыла, и этот вой сливался с голосом ветра.
Константин, закупоренный в своей избе, чувствовал, как к нему липнут обрывки разговоров. Вот слышится едва уловимый вздох - точно такой, каким вздыхала его мать, стоя у окна в осенние сумерки. Вот обрывок мелодии, которую насвистывал отец, чиня велосипед. И тут же, вплетаясь в них, - резкий, злой окрик какого-то мужика, которого Костя никогда не знал, и тихий детский плач, от которого заходится сердце.
Он сидел на табурете посреди горницы, уставившись в печь, где слабо тлела головня. В ушах - комки ваты, как велела бабка Настасья, но спасало это плохо. Шепот просачивался не через уши, а сквозь кожу, сквозь кости, вибрируя где-то в самой грудной клетке.
Усилием воли он пытался удержаться в повседневном: вспоминал, как дрова колоть, гвозди забивать, щи варить. Но память, растревоженная ветром, восставала против него. Перед внутренним взором вставали не березы и не топор, а лицо Кати в момент последнего разговора. Он пытался отогнать непрошеные воспоминания, судорожно представляя, как чистит картошку. Но вместо картофелины в руках вдруг оказалась шапка, собственноручно связанная девушкой: Костя машинально кинул ее в рюкзак, собираясь в поездку.
Ветер на мгновение стих. И в этой внезапной, оглушительной тишине шепот проступил ясно, как будто говорили прямо у него за спиной, в углу избы:
«...ты же обещал...»
Это был Катин голос, полный усталой, запредельной обиды, которая уже не ждёт ответа.
Этнограф вжал голову в плечи. «Не оборачивайся. Ни в коем случае. Это не она. Это ветер копается в ране, тычет в неё грязным пальцем, пытаясь раскрыть пошире», - твердил он про себя. Но голос повторил, уже ближе, прямо у самого уха: «Костя... почему?..»
И в этот миг, сквозь бешеный стук в висках и мерное постукивание под полом, он уловил другой звук снаружи: тихое, жалобное поскуливание. Чья-то собака, забытая на улице, забилась под крыльцо его избы и теперь скулила от ужаса.
Этот жалобный звук вернул его на мгновение к реальности. Собаки забиваются в углы и скулят. Всё правда. Всё так, как говорила Настасья. Костя сильнее зажал уши ладонями поверх ваты, пригнулся к полу, почти лёг на холодные половицы, уткнувшись лбом в дерево. И начал, задыхаясь, бубнить одно и то же, самое простое, что пришло в голову:
- Дрова колоть... колун поднять... по полену ударить... щепки летят... дрова колоть... колун поднять...
Сколько прошло: час? Два? Десять? Время перестало существовать. И вдруг ветер, ещё мгновение назад скрипевший всеми суставами, стих. Константин осторожно поднял голову. Осмелился вытащить из ушей комки ваты. Стояла блаженная тишина.
Молодой человек подполз к печи, раздул тлеющий уголёк, подбросил щепок. Язычки пламени ожили, отбрасывая на стены пляшущие тени. Он грел возле них окоченевшие руки и чувствовал, как дрожь медленно отступает, сменяясь ледяной усталостью. Потом ползком добрался до кровати и рухнул на неё, не раздеваясь.
Ему снилось, что он стоит посреди избы, но комната была неестественно просторной, будто стены сами собой раздвинулись. Посреди этого пустого пространства, на полу, лежала желтоватая, скрюченная, пульсировавшая фаланга. И с каждой пульсацией из неё сочилось что-то густое и тёмное, растекавшееся по половицам жирным, маслянистым пятном. Пятно это не впитывалось в дерево, а оставалось на поверхности, отражая огоньки, плясавшие в печи.
Костя не мог пошевелиться. Он лишь смотрел, как из этой кости медленно, с тихим хрустом, начинает прорастать нечто. Сначала это была просто тонкая костяная игла. Потом она стала ветвиться, образуя крошечную, уродливую кисть - миниатюрную копию человеческой руки с длинными, крючковатыми пальцами.