Эта ручка-росток вдруг уперлась в пол и начала тянуться по направлению к нему, оставляя на дереве след той же чёрной, блестящей слизи. Двигалась она прерывисто, с сухим поскрипыванием - так же, как скрипел Костяной ветер в стенах.
Этнограф во сне закричал от ужаса. А из темноты за окном донёсся тихий, довольный скрежет. И Костя почувствовал, что, хоть ветер и ушел, но дверь в Чернолесье не закрыл за собой. Она осталась приоткрытой, и за ней, за этой дверью, кто-то притаился. Кто-то, кто уже знает вкус его памяти.
И этот кто-то ждал.
Глава 9. Возвращенцы
Безмолвие опустилось на Чернолесье внезапно. После трех суток беспрерывного шепота, вгрызавшегося в стены и в самую подкорку мозга, эта новая тишина оглушала, как если бы у человека, привыкшего к реву водопада, вдруг лопнули барабанные перепонки. Сначала в избах не шелохнулись, боясь, что это затишье - лишь передышка. Потом кто-то в конце деревни осмелился отодвинуть засов. Воздух был чист, холоден и пуст: ни стука, ни шепота - только далекий, естественный скрип обледеневших веток.
К утру следующего дня деревня выдохнула. Люди, бледные, с ввалившимися глазами, по одному выползали из своих укрытий. Они стояли посреди улицы, бессильные и растерянные, как после долгой, смертельной болезни, - и молчали. Все слушали тишину, проверяя, не притаился ли в ней обман.
Старая Устинья, чей дом стоял напротив колодца, вышла на крыльцо. В руках она сжимала горсть обычной поваренной соли, крупной, серой, с остатками влаги. Медленно, с каменной сосредоточенностью, старуха начала сыпать соль тонкой струйкой прямо на ступеньку, чертя ею линию поперёк порога. Спустилась на ступеньку ниже и провела вторую линию. Потом третью. Каждое движение было тяжёлым, точным, лишённым суеты. Это был обряд для «отсечения следа», перенятый от бабки.
Через минуту из соседней избы вышла Марфа и вынесла горсть золы из холодной печи. Женщина молча рассыпала её перед порогом, потом взяла веник и, пятясь, смахнула золу наружу, словно выметая невидимую грязь.
Потом появился Сидор, молча снял с плетня старый, проржавевший серп и воткнул его лезвием в землю у калитки. Никто не говорил ни слова. Деревня совершала немую, разрозненную литургию защиты: каждый - тем, что помнил, что считал действенным. Ритуалы были разными, но смысл был один - отделить своё от не-своего, отсечь. Люди строили барьеры из соли, золы и железа, пытаясь очертить границы своего мира.
Бабка Настасья стояла на крыльце своей избы. Она не смотрела на копошащихся соседей. Её взгляд, тяжелый и неподвижный, был прикован к лесу. Старуха не молилась - она вслушивалась в то, что могло скрываться за обманчивой тишиной. Ветки не шевелились, птицы не пели. Лес выдохнул Ветер и теперь ждал. И Настасья ждала вместе с ним, зная, что в таких паузах редко рождается покой. Чаще - что-то новое.
А на следующий день это «новое» пришло. Петра нашли спящим на завалинке собственного дома, на рассвете. Охотник лежал в той же пропахшей дымом и потом телогрейке, в которой ушел на промысел за две недели до Ветра, и спал мертвым сном. Когда его растолкали, он проснулся не сразу: сначала открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в свинцовое небо, не моргая. Потом медленно сел, улыбнулся смущенно, виновато, но уголки гул не дрогнули - улыбка осталась натянутой, как маска.
- Заблудился тогда в тумане, - прохрипел он. - И не понял, как сейчас обратно выбрался.
Соседи обступили его: всем хотелось узнать детали. Петро отвечал на вопросы, расспрашивал о делах, о корове, о соседях. Он смотрел на жену Матрену, на дом, на людей, но казалось, что видит он при этом что-то иное, далёкое или не видит ничего вовсе. Не было в его взгляде и обычной, житейской озабоченности - той самой, что заставляет человека хмурить брови, думая о недоделанной работе или продрогшей скотине. Взгляд Петро был ровным и немым, как поверхность озера в безветрие. Матрена, рыдая, повела мужа в избу отпаивать чаем.
- Он… словно пустой, - тихо сказал Константин, стоящий рядом с Настасьей и наблюдавший за происходящим. Старуха лишь кивнула, не отрывая взгляда от леса.
Через два дня после этого вернулась Аленка, девятилетняя дочка плотника Семена. Она пропала прошлой осенью: пошла по грибы да и сгинула. Искали тогда всем селом - ни косточек, ни тряпочки. А теперь она просто сидела у колодца, болтала босыми ногами и напевала тоненьким, монотонным голоском. Песенка была незнакомой - тягучей, с неравномерными паузами. На ней было то же самое осеннее платьице и тот же светлый платок на голове.