Когда девочку увидела соседка, вышедшая за ворота, раздался сдавленный, животный вопль. Мигом собралась толпа. Жена Семена, Агафья, выбежала и, увидев дочь, осела посередь улицы. Женщина поползла к колодцу на коленях, не в силах встать, протягивая вперед дрожащие руки. Потом ухватила девочку и обняла так, что у той, казалось, вот-вот косточки затрещат.
Аленка обняла мать за шею тонкими, холодными ручками и прижалась щекой к её мокрому от слёз лицу. И прошептала прямо в ухо - тихо, но так чётко, что слышали все стоявшие рядом: «Не плачь, мамочка. Я же обещала вернуться - вот и вернулась». И улыбнулась. Улыбка была милой, детской, но глаза оставались широко открытыми, неморгающими, и в их глубине не читалась ни радость встречи, ни облегчение - лишь тихое, бездонное спокойствие.
Вечером в избе Петра собралась вся семья. Матрена поставила на стол горшок со щами - мужнины любимые: с солониной и квашеной капустой.
- Ешь, отец, - сказала она, наливая ему полную миску.
Петро взял ложку, зачерпнул, поднёс ко рту - и вдруг замер. В его глазах мелькнуло удивление.
- Жена… - начал он. - А где грибы?
Матрена застыла с половником в руке.
- Какие грибы?
- В щах всегда были сушёные боровики. С самого… - он запнулся, будто искал точку отсчёта, - …того раза, как мы с Федотом набрали полные корзины у Чёрного ручья. Помнишь? Ты еще тогда сказала, что без грибов щи - не щи.
В избе стало тихо: даже дети притихли, чувствуя взрослую, тягучую неправоту. Матрена медленно опустила половник. Губы её задрожали.
Федот был братом Матрены. И боровики у Чёрного ручья они вдвоем набирали, еще когда Петра не было и в помине. Это была её история, её воспоминание о покойном брате. Петро знал о боровиках у Черного ручья со слов жены. А самое главное - он терпеть не мог грибы, всегда говорил, что они «землёй отдают». И Матрена вот уже двадцать лет готовила грибы в отдельной сковородке - для себя и детей.
А теперь муж спрашивал про грибы с лёгкой, почти ностальгической улыбкой. Матрена не стала ничего спрашивать. Она лишь тихо сказала:
- В этот раз не положила… грибов не было.
А на другом конце деревни в это время Аленка внезапно замерла у кровати: она задумчиво смотрела на свою старую тряпичную Любатку, лежащую на подушке. Мать сохранила игрушку, будучи не в силах расстаться с памятью о пропавшей дочери, и после возвращения девочки положила ее на прежнее место.
- Мама, - произнесла она тихо. - А где моя кукла?
- Какая, милая? - голос Агафьи дрогнул. - Вот же Любатка твоя…
- Нет. - Девочка медленно повернула к матери голову. - Не тряпичная. В голубом платьице с кружевным воротничком. У неё волосы настоящие, соломенные, и их можно заплетать.
Агафья почувствовала, как по спине пробежал холодок тревоги. Такой куклы в их доме отродясь не было. Неужто дочь умом двинулась?
- Бабушка Сима подарила её мне на пятилетие, - продолжала Аленка. - Помнишь? Она достала её из сундука и сказала: «Вот, внученька, береги». А у куклы… - девочка подняла руку и показала на свой собственный мизинец, - …отколот был мизинчик на левой руке. Я его смолой потом приклеила, но он всё равно отвалился, и я спрятала его в старую коробочку из-под спичек. Где коробочка, мама?
Агафья не могла пошевелиться. Её мозг лихорадочно цеплялся за слова дочери. Сундук. Мизинчик. Спичечный коробок. Детали были чудовищно конкретны, однако в них была страшная трещина: бабушки Симы в их роду не существовало. Её мать звали Прасковьей, а свекровь - Евдокией. Но имя «Сима» было сказано так просто и естественно, как будто постоянно звучало в этой избе, и от этого было только страшнее.
Горло Агафьи сдавила ледяная судорога. Она смотрела на своего ребенка, свою кровиночку, которая стояла у кровати и требовала вернуть вещь, которой никогда в их доме не было.
- Я… я поищу, - выдавила она наконец. Аленка удовлетворенно кивнула - коротко и деловито. Потом развернулась, спокойно улеглась в кровать и закрыла глаза. Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким: она спала.