По спине Ефима пробежал холодок. Он не стал рассматривать остальное. Молча, пятясь, он вышел из избы, притворил дверь и почти побежал к себе, чувствуя на затылке тяжелый, немой взгляд.
Через час к дому Лукьяна подошла Марфа. У неё была житейская причина для визита: мужу понадобился инструмент, какой только у старика водился. Она решительно толкнула дверь и вошла, громко спросив: «Дед, буравчик твой на день можно?». Ответа не последовало. Её взгляд в поисках инструмента обежал избу и уперся в подоконник. Птица со сломанным крылом и глазом-паутиной. Заяц, вжавшийся в землю от ужаса. Лисенок, оскалившийся от предсмертной боли. Женщине хватило нескольких секунд, чтобы разглядеть фигурки.
Марфа отшатнулась. Он ощутила моменты агонии, застывшие в дереве: смерть птицы, панический страх зайца, немое страдание лисы. Соседка стремительно повернулась, чтобы уйти, как вдруг увидела еще одну игрушку, которую вырезал старик.
Маленькая, в ладонь величиной, фигурка стояла на краю верстака, узнаваемая с первого взгляда: острый подбородок, впалые щёки, сложенные на груди руки, - это была фигурка самой Марфы. Руки ее были вытянуты вперед, ладони раскрыты в жесте отталкивания, от которого у женщины сердце остановилось, а потом заколотилось с бешеной силой.
У самых ног, на основании фигурки, лежал крошечный, завернутый в лоскут свёрток, из которого торчала тоненькая, безжизненно обвисшая ручка. Младенец. Лицо деревянной Марфы было обращено в сторону. Её резные глаза были широко раскрыты, но в них не было ни горя, ни слёз - только пустое отрешение. А уголок деревянного рта был приподнят в странной, нездоровой гримасе.
Марфа замерла. Она узнала изображенную сцену с такой ясностью, будто это случилось вчера.
...Поздняя осень. Она, восемнадцатилетняя, только что родила. Ребёнок появился на свет слабым, синюшным, не кричал. Старая акушерка Фекла покачала головой: «Не жилец он, матушка. Не мучай ни его, ни себя». Положила тельце на высокую лавку и ушла, чтобы дать матери попрощаться.
И Марфа «попрощалась»: она всмотрелась в маленькое, посиневшее личико и почувствовала пустоту - от голода, который глодал её все последние месяцы; от страха за будущее - пустоту, в которой не осталось места для материнской любви. И тогда в тишине избы её рука - какая-то чужая, холодная рука - потянулась к лавке. Надо было поскорее убрать с глаз долой этот немой укор, эту новую, невыносимую тяжесть в её и без того раздавленной жизни. Марфа едва коснулась свёртка, и он съехал, мягко шлёпнувшись на пол у её ног.
«Я не убивала его. Он был уже мёртв. Я всего лишь оттолкнула. Оттолкнула уже мёртвого сына», - нашептывала себе женщина, стараясь забыть о произошедшем, и ей это удалось. Она почти стёрла этот миг из памяти, выстроив на его месте красивый, правильный образ скорбящей матери. А теперь дед Лукьян вырезал правду.
Марфа издала звук, похожий на предсмертный хрип, отступила, и спина её ударилась о дверной косяк. Женщина выскользнула наружу, захлопнула дверь и, не помня себя, побежала по улице, судорожно вытирая ладонью губы из-за ощущения внезапно накатившей тошноты.
Лукьян даже не обернулся - он молча поставил игрушку на подоконник рядом с остальными.
На следующий день на подоконнике появилась фигурка Сидора. Узнать его было легко: тот же разворот плеч, та же кривая, привычная ухмылка на резном лице. В руках он держал лопату, но стоял почему-то на груде костей.
Услышав о «пополнении коллекции», Сидор отмахнулся: мало ли что взбрело в голову старику? Но внутри похолодел: он прекрасно понял, какой момент запечатлел старик.
В тот год, когда был мор скотины и страшный неурожай, он, будучи не в силах выносить плач детей от боли в животах, пошёл на Старую Гривку - древнее кладбище на окраине леса. Граблями и лопатой мужчина сгрёб с поверхности то, что вымывали дожди и выкапывали лисицы: жёлтые кости, полусгнившие дощечки от гробов, одинокий, единственный железный крест - и сложил все это в мешок. Крест сдал заезжему скупщику на металл, а кости отнёс бабке-знахарке в соседнюю деревню. Та дала ему за них мешок лебеды и старую овчину. А теперь деревянная игрушка, вырезанная Лукьяном, рассказывала деревенскому люду эту неприглядную правду.