За фигурками Марфы и Сидора на подоконнике появились и другие: Устинья с крошечным самоваром в руках - тем самым, что пропал у соседей после поминок восемнадцать лет назад; Семён, закрывающий дверь сарая, из-за которой была видна чья-то рука - память о бродяге, которого он не впустил в лютую стужу, а наутро нашёл мёртвым.
Люди вереницей потянулись к избе старика. Всем хотелось посмотреть на фигурки. С ужасом узнавали они в этих кусочках липы самих себя. Радость от возвращения деда сменилась тягостным недоумением, а потом - леденящим страхом.
- Он скоро дойдёт и до меня, - сказал как-то вечером Константин, сидя рядом с Настасьей на крыльце, и его голос прозвучал хрипло. Старуха кивнула:
- Всем воздастся.
Вернувшись в избу, этнограф не зажег огня. Сел на краю жесткой кровати, вгляделся в сгущающиеся сумерки. Мысли не шли - вместо них в голове стоял гул, похожий на отдаленный рокот Абухана. Фраза «Всем воздастся» звенела в ушах набатом.
Под одеялом, холодным и влажным, Костя сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, стереться. Ему представилось, что Лукьян в своей избушке уже начал вырезать его фигурку. Усталость, наконец, навалилась свинцовым покрывалом, и молодой человек провалился в сон.
Ему привиделось, что он стоит у избы старика и разглядывает деревянные силуэты: животных, Марфы, Сидора... В числе прочих стояли три новых фигурки - и все три были его.
Первая изображала его юношей, почти подростком. Лицо было вырезано с удивительной точностью. Он сидел на корточках, уставившись в деревянную лужу, в которой угадывалось лицо отца. Но Костя смотрел не на него, а куда-то в сторону. В одной руке он сжимал игрушечный кораблик - отец сделал его перед самой смертью.
Второй силуэт явно отсылал ко дню отъезда. Туманов стоит, отвернувшись от кровати, на которой виден силуэт девушки. У этнографа - два лица. Одно, обращённое к двери, - целеустремлённое, почти ликующее: на нем виден отблеск воображаемой славы. Другое, на затылке, - с зажмуренными глазами, перекошенное от страха, - скорее, напоминает лицо испуганного ребенка, который вот-вот расплачется.
В самом конце ряда стоит последняя фигурка. Константин сидит на корточках и смотрит в свою ладонь. А в ладони у него - крошечный, деревянный эмбрион. И лицо у Кости - просто гладкая, отполированная деревянная плоскость, на которой нет ни глаз, ни рта.
Дальше во сне Туманов видит Лукьяна. Тот стоит рядом, наклонившись над этнографом. Его указательный палец заострён и сделан из жёлтой, старой кости. Этим костяным пальцем Лукьян не спеша снимает стружку с Константина. В этот момент Костя понимает, что его рёбра - это тонкие, высушенные ветви, а в груди не бьётся сердце - в ней лежит сухая стружка.
В ужасе молодой человек проснулся. Какое-то время он лежал, уставившись в темноту, но постепенно дыхание выровнялось, и он снова задремал.
В эту ночь в избе Лукьяна наконец погас свет. А наутро на подоконнике лежала стружка, пахнущая смолой. Она была скручена в тугую спираль, как змея, свернувшаяся кольцом. Фигурок больше не было. Их забрали.
Глава 11. Приглашение
После исчезновения фигурок деревня затаилась. Люди больше не собирались у избы Лукьяна, не шептались о чуде возвращения. Теперь они обходили её стороной, широкой дугой, хотя улица была узкой, и это заставляло их прижиматься к противоположным заборам. Взгляды жителей, скользившие по дому старика, были быстрыми.
Аленку и Петра тоже сторонились, однако с ними поддерживали видимость общения. С девочкой здоровались, но не заглядывали при этом в глаза. Петру кивали, спрашивали о делах. Разговоры были пустыми, выхолощенными: о погоде, которую все и так видели, о дровах, которых у всех не хватало. Слова падали в пространство между людьми и возвращенцами, не задевая, не цепляясь, не требуя ответа по сути. Это был ритуал отгораживания, возведение стены из вежливых, ничего не значащих фраз.
А потом началось неладное: возвращенцы стали сходиться. Выглядело это вполне невинно, и оттого было ещё тревожнее. Петро, по своему обычаю, сидел, не двигаясь, на лавке у колодца. Аленка подошла и села рядом на самый край лавки. Охотник молча повернул голову: движение было плавным, почти бесшумным, с едва уловимым хрустом - и улыбнулся все той же натянутой, чужой улыбкой, от которой по спине пробегали мурашки.