- Они её в круг свой зазывают! Надо вырвать её отсюда! Увезти в город, к попу, к знахарке, куда угодно! - горячо шептала Авдотья.
Но идея увоза разбивалась о простой, бытовой ужас: чтобы увезти Настасью, нужно было пройти мимо них. А на главной дороге, у колодца, они сидели теперь почти постоянно, и их молчаливое присутствие для всех было непроходимым заслоном.
За этим немым спектаклем наблюдал Константин Туманов - и оказывался перед дилеммой. Этнограф понимал, что пора бежать из Чернолесья, пока он окончательно не сошел с ума. Но на другой чаше весов была судьба бабки Настасьи, к которой уже успел привязаться. Теперь она была его последним ориентиром в этом странном мире, где стерлись все границы. Он ловил каждое её слово, вчитывался в каждую морщину на её лице, пытаясь найти выход.
Парадокс: его поведение стало похожим на поведение Петра или Аленки, но с одним отличием - в нём кипела мысль. Он теперь тоже мог часами сидеть на лавке у своей избы, уставившись в одну точку. Костя изучал узор трещин на бревне, считал капли на карнизе, следил за полетом вороны: для него это было упражнением по удержанию внимания, по сохранению островка личного сознания в океане коллективного безумия.
Он перестал записывать в блокнот «объективные данные». Теперь он писал для себя короткие, обрывистые фразы: «Ветер - не причина, а инструмент. Как скальпель. Кто держит руку?»; «Круги. Всё движется по кругу. Спираль? Разгадать сон»; «Почему в Чернолесье? Почему здесь все это происходит?». Вот и сейчас этнограф сидел, раздумывая над последней фразой, которая теперь звучала в голове рефреном, как молитва.
Внезапно тишину разорвал звук - хруст, резкий, как будто под ногой лопнул тонкий лёд. Костя поднял голову. У колодца, на той самой лавке, где сидели возвращенцы, произошло движение. Петро, Аленка и Лукьян по-прежнему были там, но теперь к ним присоединилась четвёртая фигура. Она сидела на краю лавки, спиной к Косте, её плечи были опущены, руки сложены на коленях. Как она там оказалась? Этнограф моргнул. Только что её не было: он точно помнил.
Сердце Кости заколотилось. Почему их четверо? Кто четвертый? Он встал, сделал шаг вперёд, но ноги отказывались двигаться дальше. Костя заставил себя подойти ближе, обходя колодец по краю, прижимаясь к заборам. «Марфа!» - вырвалось у него хрипло. Он приблизился ещё на шаг. Теперь этнограф отчетливо видел профиль женщины. Лицо было её, но глаза - нет. Они были затянутыми той же мутной плёнкой, что и у Петра с Аленкой. А в центре, где должен был быть зрачок, вместо чёрной точки зияла крошечная трещина - тонкая, как паутина, но глубокая, будто вырезанная искусной рукой мастера. Из этой трещины сочилась не кровь, а что-то тёмное, вязкое, как смола, и оно стекало по щеке, оставляя след, похожий на слёзы.
Паника ударила в виски. Костя отступил, споткнулся о корень, упал на колени. Возвращенцы синхронно повернули головы - все четверо, включая Марфу. «Они берут нас по одному, - пронеслось в голове. - И я могу стать следующим». Константин вскочил и побежал к своей избе, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ним с грохотом, засов щёлкнул, как выстрел. Он схватил рюкзак, побросал в него самое необходимое: блокнот, фонарь, остатки еды. Руки дрожали, и в голове была лишь одна мысль: «Бежать. Прямо сейчас».
Глава 12. Петля
Солнце, бледное и холодное, висело над Чернолесьем и подсвечивало мир мёртвым, меловым светом. На земле черными липкими лужами растекались уродливые тени от изб, заборов, четырех фигур у колодца. Косте, выглянувшему в окно, показалось, что еще минута - и тень от дома Лукьяна поглотит тень его собственной избы.
Этнограф на долю секунды прислушался к себе: не было больше ни страха за Настасью, ни жажды научной славы, ни чувства долга перед отцом. Остался лишь животный страх, настойчиво шепчущий: «Беги, пока можешь».
Возвращенцы по-прежнему сидели у колодца, подставив лица бледным лучам. Они не двигались, но Костя поймал себя на мысли, что их тени - длинные, чёрные полосы - дрогнули, когда бросил на них взгляд.
Он действовал с ледяной, отчаянной собранностью: вылез через крошечное оконце в сенях и, пригнувшись, через огороды направился к ручью. Солнце ударило в спину, осветив его предательство. Когда последняя изба скрылась из виду, Константин встал на ноги, отряхнулся, почувствовав облегчение, и пошёл против течения, стараясь не смотреть в воду цвета крепкого чая. Скоро журчание сменилось низким, нарастающим гулом. Абухан.