Река в этом месте была спокойная, широкая, тёмная, напоминавшая зеркало, отражавшее свинцовое небо и чёрные ели по берегам с пугающей чёткостью. Молодой человек старался не заглядывать в него. Он уже знал, что этому зеркалу лучше не верить. Время от времени оно показывало то, чего не было в действительности: то верхушка ели качнется, хотя в реальности ветра нет, или под толщей воды проплывет тень - неестественно крупная и плавная.
Костя ускорил шаг, глядя под ноги - и оступился. Едва не упав в воду, он успел ухватиться за корягу и, тяжело дыша, глянул на водную гладь прямо перед собой.
В метре от берега, в толще тёмной, почти чёрной воды, лежало тело. Оно было развёрнуто лицом ко дну. На мужчине была поношенная камуфляжная куртка, на спине покоился рюкзак. Волосы разметались в воде, как водоросли.
Костя несколькими быстрыми движениями сбросил свой рюкзак на берег, рванул шнурки на ботинках, скинул куртку и прыгнул. Он гребнул два раза, стараясь приблизиться к неподвижной фигуре, и протянул руку, чтобы ухватить ее за плечо или рюкзак. Его пальцы коснулись ткани куртки. Она была обжигающе холодной и скользкой, как кожа речного угря.
И в этот момент тело в воде медленно, с противным, замедленным сопротивлением, начало поворачиваться. Сначала показалась щека - мертвенно-белая, с синеватыми прожилками. Потом угол рта, неестественно оттянутый вниз тяжестью воды. Глазная впадина. И, наконец, то, что в ней плавало.
Водоворот от движения закрутил мутную взвесь, но Костя ясно увидел: в пустой глазнице, где должно было быть яблоко, извивался бледный, слепой червь. А во втором глазу, ещё целом, но затянутом молочной пеленой, отражалось его собственное, искажённое ужасом лицо, склонившееся над утопленником.
Это было его лицо. Его собственный труп. В сознании что-то хрустнуло и рассыпалось, как перемороженное стекло. Костя издал короткий, хлюпающий звук, будто его самого наполнили этой чёрной водой. Он рванулся назад, к берегу, но ноги запутались в подводных корнях, которые вдруг ожили и обвили его лодыжки с цепкой силой. Этнограф боролся, молча, отчаянно вырываясь из холодных объятий воды. Его взгляд, помимо воли, снова прилип к тому, что, мягко покачиваясь, лежало на воде.
Труп теперь был повёрнут почти полностью. Он лежал на боку, и его полуоткрытый рот был полон ила. Изо рта медленно выползала маленькая, чёрная, раздувшаяся пиявка. Рука трупа, которую Костя только что трогал, теперь лежала ладонью вверх, и пальцы на ней, бледные, сморщенные, медленно начали сжиматься и разжиматься – это был приветственный жест. И вдруг утопленник подмигнул молодому человеку оставшимся глазом.
Дикий, первобытный ужас вырвал Константина из водяных пут, и он с ревом, в котором было всё: отчаяние, ярость, отрицание - вырвался на берег. Этнограф обернулся. Труп был там и лежал по-прежнему лицом вниз. Только теперь тело находилось чуть ближе к берегу: за время этой короткой, кошмарной борьбы течение поднесло его на полметра ближе.
Туманов подхватил рюкзак и быстрым шагом пошел прочь. Когда силы стали иссякать, а паника немного отступила, он наткнулся на пень с необычными грибами. Костя наклонился, чтобы рассмотреть их получше, и вдруг увидел пуговицу с трещинкой между отверстиями. Это была его пуговица, потерянная во время первого похода за мхом. Он поднял её, холодную и влажную. Как она оказалась здесь, за десяток километров от деревни?
Подозрение ледяной иглой пронзило его. Этнограф снова побежал - сломя голову, не разбирая пути. Ветки хлестали по лицу, оставляя на нем царапины. Туманов спотыкался, падал, поднимался и бежал снова. Паника перешла в истерическую ярость - на этот лес, на себя, на отца, на Свиридова и Белоусова, воспоминания о которых теперь казались смешными и ничтожными.
И вдруг лес расступился. Перед Костей была поляна, и на обочине высился покосившийся столб с полустёртой надписью «Чернолесье». За ним шла колея, ведущая к селу. Облегчение хлынуло такой волной, что подкосились ноги: дорога - та самая, по которой он несколько недель назад шел в это проклятое место.
Туманов упал на колени у самого столба, судорожно глотая воздух, и засмеялся тихим, срывающимся, истерическим смехом. Он сделал это. Теперь можно вернуться в город и написать… что? Неважно: об этом можно подумать после возвращения.