А глаза у ней были открыты, и там плавало то же самое, что во рту. Смотрела она этим мёдом на меня, и улыбалась так блаженно…
Старик замолк и бессознательно вытёр пальцы о грязный фартук.
- Так и померла тут, на пороге: ни в доме, ни на улице - меж мирами. Так что бери, собиратель, не стесняйся. Сюда многие за этой землей идут. У неё сила особая теперь - может и держать, и притягивать. Только смотри: сам не поддайся этому запаху.
Костя взял банку, поблагодарил и поспешил уйти, чувствуя на спине тяжёлый, пустой взгляд Бориса и представляя, как тёмный, живой мёд дышит в горле женщины.
После этого собиратель нашел лиственницу, о которой говорила бабка Настасья. Дупло дерева действительно напоминало разинутый, немой рот.
Теперь у этнографа было все необходимое для обряда, оставалось лишь дождаться признаков начинающегося Ветра. Рубил ли дрова, сидел ли на крыльце - Туманов теперь все время вслушивался: не начинается ли?
Наконец, в одну из ночей, его разбудила тишина - такая глубокая, что в ушах зазвенело. «Хозяин зашевелился. Пора!» - подумал Константин.
Адреналин хлынул в кровь. Костя оделся в темноте, ощущая, как ткань шершавой рубахи прилипает к влажной от холодного пота спине. Из рюкзака он достал свёрток с фалангой, завёрнутой в тряпицу. Кость была тёплой, живой. Молодому человеку показалось, что она слегка пульсирует. Он отбросил эти мысли и шагнул за порог в темноту.
Луна и звёзды исчезли, поглощенные бархатным мраком. Воздух стоял неподвижный, густой; им было трудно дышать, будто он состоял из мельчайшей чёрной пыли. Костя шёл, вытянув перед собой руки, и каждый шаг отдавался в тишине глухим эхом. Лес молчал, но это была внимающая, напряжённая тишина хищника, притаившегося в засаде.
Этнограф нашёл лиственницу по странному, сладковато-гнилостному запаху, который витал вокруг неё. Дерево высилось чёрным, искривлённым исполином.
Дрожащими руками Туманов рассыпал землю. Она падала на мох плотными, влажными комьями, с глухим шлёпком. Он очертил круг, стараясь, чтобы линия была ровной, и шагнул внутрь; встал вполоборота к дуплу, как велела Настасья. Не решаясь повернуть голову, он чувствовал его - чёрный овальный провал, из которого тянуло запахом старого погреба, сырой глины и чего-то сладковато-молочного, что резало ноздри. Сердце бешено колотилось, мешая сосредоточиться. Он заставил себя выдохнуть, сжал в кулаке фалангу, почувствовал её края, впивающиеся в ладонь, и медленно опустил ее в дупло.
И зашептал. Его собственный голос показался ему сиплым, чужим:
- Здесть… положено… что взято было…
Слова повисли в воздухе. Костя ждал. Тишина сгущалась, давила на барабанные перепонки. Ничего. Паника, липкая и тошнотворная, поползла из живота к горлу. Он ошибся? Не так сказал? Не тот круг? Земля не та? Мозг лихорадочно прокручивал инструкцию Настасьи.
И вдруг откуда-то справа донесся стук. Тук. Тук. Тук. Костя замер, не дыша. Это была проверка. Искушение обернуться, посмотреть было велико. Он вжал голову в плечи, уставился в темноту перед собой, стиснув зубы до боли. Стук переместился. Теперь он раздавался слева, ближе, будто кто-то невидимый обходил круг, постукивая палкой по стволам деревьев. Тук. Тук-тук.
Потом он раздался прямо за спиной - совсем близко. Тепло чьего-то дыхания коснулось его шеи. Костя вздрогнул всем телом, но не пошевелился. Внутри всё кричало, рвалось наружу. Он зажмурился и мысленно, с маниакальной настойчивостью, начал перебирать детали колки дров: вес колуна, звук удара, летящие щепки, запах свежей сосны…
Стук прекратился так же внезапно, как и начался. И тогда из дупла донёсся ответ. Негромкий, влажный, будто звук родился в глубине глиняного кувшина.
- Тук… тук…
Облегчение, смешанное с леденящим ужасом, волной накрыло Костю. Теперь надо было ответить. Он трижды стукнул о замшелый край дупла. Звук получился глухим, жалким. Шаг назад. Левой ногой, тяжёлой, словно вылитой из свинца, он разорвал линию круга. Второй шаг. И третий.
Он почувствовал, как из чёрного дупла на него хлынуло внимание, плотное, материальное, ползущее по его спине, цепляющееся за одежду, изучающее каждый мускул, каждую мысль.