Отец прочитал эти мысли на его лице раньше, чем Костя осознал их. Он резко хлопнул ладонью по столу - негромко, но так, что задребезжала рюмка:
- Выкинь из головы, слышишь? - Голос Виктора охрип. - Даже не вздумай! Нечего тебе там делать. Тайга - это не развлечение.
Костя увидел в глазах отца страх и послушно отступился от загадки Чернолесья. Вопрос казался закрытым.
Но, разбирая вещи отца после смерти, юноша вновь наткнулся на карту. Она лежала в старом томике Джека Лондона, в той самой главе, где герой погибает от холода. Теперь это был единственный мостик к той последней, непрожитой части отца, которая навсегда застряла там, среди молчащих деревьев.
Туманов, стряхнув с себя липкую дремоту, огляделся. На смену поезду несколько часов назад приковылял разбитый рейсовый автобус, колеса которого отмеряли расстояние не километрами, а калейдоскопом сменяющихся лиц на редких остановках. Лица эти были одинаково выцветшими, усталыми, словно вылепленными из глины, и вся эта монотонность тихо убаюкивала.
Едва Костя успел приспособиться к тряске и запаху пыли, как автобус заглох, издав предсмертный хрип. Теперь этнограф ехал в стареньком грузовике между мешков с лежалой мукой и канистр с едким, жирным запахом солярки. Молодой человек чувствовал, как это смрадное дыхание грузовика проникает в него, въедается в одежду, в кожу, становится частью его собственного тела. Ему казалось, что он сам начинает пахнуть как этот путь: чем-то горьким, чужим, потерянным.
Цивилизация отступала. Сначала исчез асфальт, потом - сотовая связь, о чём ему молча сообщил экран телефона. Лес, который сначала казался просто густым, теперь сжимался вокруг. Деревья стояли черные, мокрые; их стволы извивались доисторическими чудовищами и смыкались в непроницаемую стену. Солнце здесь было чужим. Его свет, раньше столь приветливый, теперь лишь просачивался сквозь плотную хвою тусклыми, болезненными пятнами. Воздух гудел, будто под землей что-то дышало, медленно набирая силу.
Наконец перед глазами встал призрак деревни: несколько покосившихся изб, запертые ставни, земля, утоптанная до каменной твердости. Грузовик остановился. Водитель, пожилой мужчина, повернулся к Косте. Его глаза, мутные, как старое стекло, смотрели сквозь него, будто он был не человеком, а лишь очередным грузом, который нужно куда-то доставить.
- Ну всё, парень, - голос его был сухим, как осенняя листва. - Дальше я не поеду.
Туманов не был к этому готов:
- Как не поедете? Мне еще…, - он сверился с картой, - еще километров десять до Чернолесья.
- Туда не поеду, - уперся шофер. - Дальше сам. Но на твоем месте, паря, я бы прямо сейчас развернулся. Что за охота ехать в гиблое место? Поехали со мной обратно, а?
Этнограф насупился и молча скинул рюкзак на землю, затем спрыгнул сам.
- Ну как хошь! Тогда бывай! - старик махнул рукой, и грузовик взревел. Скоро от него осталось лишь облако пыли.
Глава 3. Там, где скисло время
Грузовик скрылся за поворотом, оставив Костю наедине с наступающими сумерками и нарастающим чувством тревоги. Ночь надвигалась, и путешественник решил найти место для ночлега. Это стремление привело его к покосившейся избе, безнадежно черневшей на фоне вечернего неба. Ее силуэт, изломанный и уродливый, напоминал сгорбленную фигуру, застывшую в ожидании. Он постучал, и глухая тишина стала еще более напряженной: казалось, сама изба затаила дыхание.
Дверь открывалась медленно, мучительно. Секунды растягивались в вечность, наполненные лишь звуком - учащенным, хриплым дыханием, доносящимся из темноты. Наконец, в узкую щель выглянул мутный глаз. Пахнуло воском, сушёной мятой и старостью:
- Чего надоть?
- Мне бы переночевать. В Чернолесье иду: турист я, - последние слова Туманов произнес несколько неуверенно.
Мутный глаз в щели не моргнул. Он так и застыл, вперясь в Костю. Дыхание из-за двери на миг остановилось, затем послышался странный скрипящий звук: по ту сторону двери смеялись.
- Турист? - глаз снова появился в щели. - Туристы по Суздалю ходят, по Костроме. А в Чернолесье - нет. Это дорога в один конец. Так что иди-ка ты отсель, покуда цел.