- Это еще зачем? - спросил с недоумением высокий сухопарый мужик, опирающийся на длинную жердь.
- Как зачем? - растерялся Туманов. - Чтобы другие люди могли узнать, как вы жили; чтобы память не исчезла.
- Память? - Мужик беззвучно усмехнулся. - Куда ей исчезать? Она у нас здесь костьми лежит под ногами - слой на слой, как земля в разрезе. Бери лопату, копни — и вот она, вся память на виду. Вот и выходит, что ты собиратель - старых костей на чужой земле. Мешок-то припас?
- Припас, - в тон ему ответил Костя, не отводя глаз. - До краёв наберу.
Жители сдержанно улыбнулись. Мужик тоже одобрительно качнул головой: ответ чужака ему понравился.
- Коли так, ступай к бабке Настасье: она здесь самая старшая, поболе всех помнит. Видишь тот дом с высоким крыльцом? Тебе туда. И смотри, собиратель, говори с ней прямо. Она людей насквозь видит. Соврёшь - ни одной истории не выкопаешь.
Костя кивнул и двинулся в указанном направлении. Проходя мимо одной из изб, он увидел мальчика. Тот сидел на завалинке и, не мигая, смотрел на чужака. Его лицо было серьёзным, взрослым, а взгляд - непривычно глубоким. «Как на той иконе», - подумалось молодому человеку.
Он поспешил уйти, ощущая, как десятки немых взглядов сверлят ему спину, впиваются в рюкзак, в затылок, и, не выдержав, обернулся через несколько минут. Жители уже разошлись по своим щелеглазым домам. Дым все так же стелился. И мальчик все так же сидел на завалинке и, глядя вслед Косте, медленно качал головой из стороны в сторону, как маятник.
Дорога резко пошла вверх, подминаясь под ноги острыми, скользкими корнями. Этнограф остановился у дома Настасьи. Высокое, скривившееся крыльцо, больше похожее на приставную лестницу в никуда, упиралось в стену из тёмных, неструганых брёвен. Сама изба была выше других и от этого казалась более внушительной.
Костя поднялся на первую ступеньку. Скрип прозвучал требовательно и так громко в окружающей тишине, что он вздрогнул. Ступил на вторую. Скрип повторился, но уже в другом тоне, словно доска жаловалась. На последней ступени скрипа не было вовсе: лишь тихий, влажный хлюп, будто он наступил на что-то мягкое. Он не стал смотреть вниз.
Дверь была не заперта, и этнограф вошел. Прямо напротив входа висела икона какого-то строгого святого с книгой, но лицо основательно пострадало от копоти и времени, так что на месте глаз виднелись два углубления, создавая ощущение пустых глазниц. Справа от нее, за грубым деревянным столом сидела Настасья.
- Здравствуйте, вы - бабушка Настасья? Меня к вам направили люди в начале деревни.
- Входи. Только зови меня бабка Настасья. Меня все так кличут, привыкла уж. Садись, рассказывай, зачем пожаловал, - старуха кивнула головой на лавку, стоявшую у печи. Костя снял рюкзак и сел, стараясь говорить увереннее:
- Я этнограф. Хочу записать местные обряды, предания, чтобы потом рассказать о них людям. Мне кажется, получится интересная книга, - перед глазами Туманова вновь возникло видение: он со своей монографией в руках вещает с кафедры об уникальности традиций Чернолесья. Мираж тут же растворился.
Настасья усмехнулась коротко и беззвучно.
- Кни-га.. - протянула она, и в её голосе прозвучала усталая ирония. - Ну что ж, дело, конечно, нужное. Только книгу написать легко, а вот понять, про что пишешь, куда трудней. Как ты поймешь, где в обряде вековая правда, а где видимость?
- Я буду записывать то, что мне расскажут, - осторожно начал этнограф. - Изучать, анализировать...
- Не то! - перебила его Настасья, медленно покачивая головой. - Ты ее нутром должен чуять, а для этого надо почувствовать, как земля тут дышит, как лес разговаривает.
Она помолчала, дав ему осознать сказанное.
- Побудешь тут несколько дней: поможешь по хозяйству; посмотришь, как живём. А я посмотрю на тебя. Если увижу, что ты слушаешь - по-настоящему слушаешь - тогда, может, и поговорим. Но никаких твоих машинок, что голоса ловят. Только уши да память. Это моё условие. Ясно?
Это был ультиматум, высказанный тихим, ровным голосом хозяйки этого дома и, похоже, всей странной деревни. Костя понимал, что это его единственный шанс.
- Согласен, - кивнул он.