Ларен ничего не ответила, она приподняла юбку и улыбнулась, глядя в лицо своей собеседнице. Кейлис со свистом втянула в себя воздух:
– Такой рубец.., просто страшно смотреть!
– Да, я недавно обожглась. Я покажу это твоему господину Эрику. Может быть, это наконец охладит его пыл.
Кейлис только головой покачала:
– Стало быть, как ты и сказала хозяину, ты – наложница Меррика. Меррик – красивый мужчина, я всегда это говорила. Он хороший любовник, или он печется только о своем удовольствии, а тебе предоставляет следить, как его лицо разгорается от страсти и наслаждения? Меррику важно, как чувствуешь себя ты?
Ларен в растерянности уставилась на нее. Кейлис расхохоталась:
– Да, значит, ты никогда не спала с ним. Ну так успокойся, твоя девственность достанется Эрику. Это не так плохо, если он будет настроен по-доброму, а если нет, тебе придется совсем не легко. Иногда ему нравится причинять женщине боль, я говорю, иногда, но не всегда. Скоро ты узнаешь, чего тебе ждать от него. Жаль, что Меррик не имеет теперь никаких прав в усадьбе. Эрик не позволит ему распоряжаться. Раз ты ему приглянулась, он тебя возьмет. А ты в самом деле варишь вкусную кашу? У Сарлы не очень-то хорошо выходит. Пошли, займемся завтраком, я проголодалась.
Вечером, наевшись вкуснейшего жаркого из кабана, которое Сарла приготовила под руководством Ларен, Эрик потребовал продолжения истории о Грунлиге Датчанине.
Ларен подумала о серебряных монетах, подумала и о той участи, которая ожидает ее после рассказа. Она понимала, что этой ночью Эрик доберется до нее, но не знала, как этому воспрепятствовать. Ладно, решила Ларен, сперва надо рассказать повесть, а потом думать, как поступать дальше.
Ларен поднялась и стояла молча, потирая руки, пока всеобщее внимание не сосредоточилось на ней одной.
– Я скажу тебе, кто я такой, – произнес Грунлиг, придавив могучей стопой Парму к земле. – Я все тот же Грунлиг Датчанин и никто иной, я не призрак из страны теней, тело мое, как и раньше, состоит из костей и плоти, но мне теперь подвластно то, что не под силу обычному человеку. Однако – слушай внимательно, Парма! – я остался самим собой, и Селина по-прежнему моя возлюбленная жена. Ты видишь, руки мои все еще забинтованы – это для того, чтобы ты решил, будто ты теперь сильнее меня, и возгордился.
Грунлиг неторопливо снял с рук повязки, и Парма, словно зачарованный, уставился на его кисти: они уже не казались птичьими лапами, пальцы не были скрюченными и почерневшими. Нет, руки Грунлига вновь стали здоровыми и могучими, они очистились, и сила вернулась к ним, Грунлиг с легкостью играл своим огромным мечом.
– Это твоя жена-ведьма исцелила тебя, – простонал Парма. Он так испугался, что кишки его ослабели, и трус осрамил себя.
– Нет, это сделал Отец Один, – спокойно возразил Грунлиг. – Он счел меня достойным помощи, сжалился над моим народом и возвратил мне силы. Парма, ты глупец, неужели ты не видишь, где мы?
Парма огляделся по сторонам, но так и не понял, куда он попал. Вдруг он заметил Селину, женщина приближалась к ним, ее белое платье раздувалось от ветра, походка сделалась уверенной и гордой, плечи распрямились.
– Ты никуда не улетел, Парма, ты остался на том самом месте, где ты оскорбил мою жену. Отец Один просто забавлялся с тобой, он обманул тебя, потому что ты – глупец. Что ты скажешь теперь в свое оправдание?
Парма лихорадочно старался придумать хоть что-нибудь, и наконец ему показалось, будто он нашел способ спасти свою жизнь. Он сказал:
– Если ты и в самом деле великий герой, такой, что сам Отец Одни чтит и уважает тебя, тогда ты должен совершить новый подвиг и доказать свое мужество. Не пытайся сломать мне шею, это ничего тебе не даст, такой поступок достоин труса. Давай же, Грунлиг, испытай, насколько Отец Один любит тебя Садись на корабль и плыви на восток от Исландии и попробуй снова разгрести руками ледяные глыбы, да-да, попробуй сделать это еще раз, и тогда ты убедишься, вправду ли ты такой храбрец, каким воображаешь себя.
– Не слушай его, Грунлиг! – воскликнула Селина. – Язык у него раздвоенный, он лукавит, он хочет лишить тебя рассудка и здравого смысла! Не слушай его!
Но Грунлиг уже принял ногу с головы Пармы и отошел прочь от негодяя, лежавшего ничком на земле Парма словно в камень обратился, он даже пошевелиться не мог. Грунлиг возвел очи к небесам, запрокинул огромную голову и громко крикнул:
– Отец Один! Услышь меня, могучий владыка небес, повелитель воинов! Я вновь отправляюсь испытать себя, а когда я вернусь, ты даруешь мне заслуженную награду!
Внезапно небо пронзила белая вспышка молнии, и воздух возле нее обратился в пар. Вновь и вновь сверкало в небе белое пламя, и раскаленный воздух врывался в легкие троих людей. Один удар грома за другим сотрясал землю. Селина упала на колени, закрыв руками лицо Парма умирал от страха, но в душе его затеплилась надежда. Он не сводил глаз с Грунлига.
Грунлиг улыбнулся:
– Я понял твой ответ. Отец Один Я вновь совершу подвиг, и ты вновь признаешь меня!
Он повернулся, чтобы уйти, но прежде Грунлиг ухватил Парму за шею и заставил его подняться. Он тряс его до тех пор, пока Парме не показалось, что голова его вот-вот отделится от тела. Тогда Грунлиг сказал:
– Хоть раз еще дотронешься до моей жены, до моего имущества или кого-нибудь из моих людей, и я живьем сдеру мясо с твоих костей, а потом выброшу тебя на плавучую льдину, и там твоя кровь обратится в лед, и ты скончаешься в таких мучениях, каких не переживал еще ни один человек.
Затем Грунлиг подошел к жене, помог ей подняться на ноги и прижал ее к своей груди. Мгновение спустя он, развернув плечи, с гордо поднятой головой уже уходил упругой молодой походкой.
Тут Ларен приостановилась и с улыбкой посмотрела сперва вниз на свои сцепленные в волнении руки, а затем на каждого из слушателей.
– Нечего время тянуть! – заорал Эрик. – Кончай свою чертову байку. Давай же, рассказывай до конца!
Ларен отрицательно покачала головой. Стурда, богатырь из числа дружинников Эрика, заступился за нее:
– Не заставляй ее говорить, господин. Мне нравятся эти отсрочки, они заставляют меня ломать голову, гадая, что же может произойти дальше. Пусть она продолжит свою историю завтра, может быть, в следующий раз она все-таки подведет нас к самому концу рассказа.
Эрик не настаивал. Он откинулся на спинку красивого кресла, рассеянно ощупывая тонкую резьбу на подлокотниках, – господское кресло переходило из поколения в поколение вот уже двести лет Дуб, которого касалось уже столько ладоней, сделался гладким, точно шелк, но резные лики Одина, Тора и Френи по-прежнему были отчетливо видны, и даже выражение лиц этих богов угадывалось без труда.
Эрик спокойно, сыто выжидал. Он следил, как Сарла отсылает рабов, как детишки стайкой направляются в маленькую спальню, где они ночевали все вместе, следил, как укладываются на полу залы и закутываются в одеяла его люди и люди Меррика. Он не двигался, пока не стихли почти все звуки в доме Тогда Эрик решил было подняться, но внезапно замер: он увидел, что его брат направляется к тому месту, где, у самого очага устроилась, плотно завернувшись в меховую накидку, Ларен. Таби свернулся рядом, прижимаясь к сестре. Меррик присел на корточки рядом с девушкой.
Тихо, стараясь не разбудить Таби, он прошептал:
– Я слышал, слуги сегодня говорили, что ты моя наложница. Полагаю, это единственный способ избавить тебя от притязаний моего брата. Передай Таби Кливу и иди за мной. Сегодня мы будем спать в моей комнате.
Ларен уставилась на него, но ничего не могла различить в тусклом свете догорающего очага:
– Ты хочешь меня обидеть?
– Я хочу осмотреть твою ногу и твою спину, может быть, их нужно еще раз смазать целительной мазью. А дальше – поглядим.
– Я не хочу, – попыталась воспротивиться Ларен. – Я вовсе не твоя наложница, Меррик, просто я не смогла в тот момент придумать что-нибудь еще.