– Я знаю,что такое потомство опасно,– прервала Эмлин, глядя Мэлдону прямо в глаза.– Мой отец говорил мне об одном молодом монахе в Испании,‑я забыла его имя,–из‑за которого некие дамы по такому же поводу были подвергнуты пытке. Но кто смеет говорить о незаконности ребенка госпожи Сайсели Харфлит, вдовы сэра Кристофера Харфлита, убитого блосхолмским аббатом?
– Молчи, женщина! Где нет законного брака, там не может быть законного ребенка…
– Который смог бы получить законно унаследованное имущество. Скажите, милорд аббат, разве сэр Кристофер тоже сделал вас своим наследником?
Тогда, не дав ему ответить,Сайсели, молчавшая все это время, вдруг заговорила:
– Осыпайте меня какими вам угодно оскорблениями.Милорд аббат, вы отняли у меня отца, мужа, сердце вырвали мне из груди, отнимите у меня также и мое богатство,если сможете. Мне это все равно. Но не клевещите на моего ребенка, если он у меня родится, и не смейте затрагивать его права.Не думайте, что вы сможете сломить мать так же, как сломили девушку: перед вами окажется разъяренная волчица.
Он смотрел на нее да и все смотрели на нее, потому что в глазах Сайсели было что‑то, заставившее их отвести взгляд. Клемент Мэлдон, знавший жизнь и понимавший, как волчицы могут бороться за своих волчат, прочел в них предостережение, принудившее его изменить тон.
– Ну,ну,ну,дочь моя,–сказал он,– какой смысл говорить попусту о ребенке, которого нет и, может, никогда не будет? Когда он родится, я его окрещу, и мы поговорим.
– Когда он родится, вы не коснетесь его и пальцем.Я бы предпочла, чтобы он лучше сошел в могилу некрещеным, чем отмеченным вашим кровавым крестом.
Он махнул рукой.
– Есть другой вопрос или скорее два,о которых я должен поговорить с тобой, дочь моя. Когда ты дашь свои первые обеты?
– Мы поговорим об этом после того, как родится мой ребенок. Это дитя греха, вы говорите, а я, неисправимая, безнравственная женщина, не готова для того, чтобы дать святой обет, и вы не можете меня к нему принудить, ‑ответила она с горькой насмешкой.
Опять он махнул рукой, потому что волчица показала зубы.
– Второй вопрос,– продолжал он,– заключается в том, что мне нужна ваша подпись под документом. Это всего лишь формальный документ, и я боюсь, вы не сможете его прочесть, как и я, по правде сказать.– И с какой‑то лицемерной улыбкой он вытащил неразборчивый документ и развернул его перед ней на столе.
– Что?– засмеялась она, отшвыривая пергамент в сторону.– Вы забыли,что вчера я стала совершеннолетней и поэтому не нахожусь больше под вашей опекой, если даже когда‑либо и была? Вам следовало продать мое наследство поскорее, потому что теперь ваши права стоят не больше, чем прошлогодние гнилые яблоки,а я ничего не подпишу. Будьте свидетелями, мать Матильда и ты, Эмлин Стоуэр, что я ничего не подписала и ничего не подпишу. Клемент Мэлдон, аббат Блосхолма, я свободная совершеннолетняя женщина, даже если, как вы утверждаете, распутница. Какое вы имеете право заковывать в цепи распутницу, не являющуюся монахиней? Отоприте ворота и дайте мне уйти.
Теперь он почувствовал всю остроту ее волчьих клыков.
– Куда бы ты пошла? – спросил он.
– Прямо к королю,чтобы изложить перед ним мое дело, как собирался сделать мой отец в прошедшее рождество.
Речь эта была смелой, но безрассудной. Волчица не сдержалась и зарычала – зарычала на охотника с окровавленным мечом.
– Кажется, твой отец не добрался до короля со своим лживым доносом, не доберешься, пожалуй, и ты, Сайсели Фотрел. Времена сейчас жестокие, пахнет восстанием,в лесах и на дорогах бродит много отчаянных людей. Нет, нет, ради своей безопасности оставайся здесь, пока…
– Пока вы не умертвите меня.О! Это у вас на уме.Знайте, я просила у бога помощи, милорд аббат. И какой бы тяжкой ни была моя судьба, какой бы близкой ни представлялась мне смерть,я не боюсь вас– и я и мой ребенок,– ибо господь уже приготовил камень, который упадет на вашу голову. Этот камень похож на топор.
Тут старая настоятельница воздела руки к небу и открыла от ужаса рот, но аббат вскочил со своего места в ярости или, может быть, в страхе?
– Ты назвала себя распутницей,– воскликнул он,– но я назову тебя еще и ведьмой, и если ты заслуживала снисхождения, то теперь должна погибнуть в огне как ведьма. Мать Матильда, я приказываю вам, во имя данных вами обетов, хорошенько стеречь эту ведьму и докладывать мне о ее колдовстве. Не годится, чтобы подобная тварь ходила повсюду и причиняла зло невинным. Ведьма и распутница, уходи к себе!