Аббат, терпеливо слушавший эту длинную и горькую речь, снова застонал.
– Ты умная женщина,– сказал он.– Мы понимаем друг друга, потому что мы одной крови. Ты знаешь, в чем дело; какой совет ты бы мне дала?
– Тот,которого вы не примете,будучи заранее обречены за свои грехи.Все же вот он– мой искренний совет. Освободите леди Сайсели, верните ей земли, сознайтесь в ваших злодеяниях. Уезжайте из королевства, прежде чем Кромуэл отвернется от вас,а Генриху станет все известно, уезжайте, взяв с собой все золото, какое вы сможете собрать, подкупите императора Карла, чтобы он дал вам епархию3 в Гренаде или еще где‑нибудь,но не близ Севильи, по причинам, вам известным.Там вы будете жить в почете, и наступит день, немало времени спустя после вашей смерти, когда многое забудется, и вас, возможно, канонизируют, как святого Клемента Блосхолмского.
Аббат посмотрел на нее задумчиво.
– Если бы я искал только покоя в старости,твой совет мог бы мне пригодиться, но я играю по более высокой ставке…
– А проиграть можете свою голову, – прервала его Эмлин.
– Не совсем,женщина, потому что в любом случае эта голова выиграет игру. Если она останется у меня на плечах, то будет носить архиепископскую митру или шапку кардинала,а может быть, и еще более гордую тиару; если же она упадет с плеч, то– небесный венец мученика!
– Ваша голова? Ваша голова?– воскликнула Эмлин с презрительным смехом.
– Почему же нет?– ответил он угрюмо.– Тебе случилось узнать о некоторых ошибках моей юности, но в них я давным‑давно раскаялся, и эти грехи отпущены мне полностью.– И он перекрестился.– Если бы это было не так, кто избежал бы адских мук?
Эмлин, стоявшая все это время, уселась, облокотившись на стол и положив подбородок на сложенные руки.
– Верно,– сказала она, глядя ему в глаза,– никто из нас не избежал бы их. Но, Клемент Мэлдон, как насчет грехов, в которых вы не покаялись и которые совершили уже в зрелом возрасте? Сэр Джон Фотрел, например, сэр Кристофер Харфлит, например, леди Сайсели, например; не говоря уже о черной измене и еще кое о чем.
– Даже если бы все эти обвинения были справедливы, что я отрицаю, это не грехи,– ведь все они вместе и каждый в отдельности совершены были мною не ради себя,а ради церкви,ради того,чтобы одолеть ее врагов, воздвигнуть вновь ее разрушающиеся стены, навеки укрепить ее в этом королевстве.
– И вознести вас, Клемент Мэлдон, на самый высокий шпиль ее храма, откуда сатана покажет вам все царства земные, клятвенно обещая, что они будут ваши.
Очевидно,аббат не обиделся на эту смелую речь;действительно, искусно нарисованная Эмлин картина,казалось,понравилась ему.Он только мягко поправил ее, сказав:
– Не сатана,а господь– властитель сатаны.– С минуту он помолчал, оглядел комнату, чтобы убедиться, что двери закрыты и они одни, и продолжал: – Эмлин Стоуэр, ты умнее и мужественнее любой женщины из тех, кого я знал. Ты знаешь жизнь и ее тайны,почему суеверные дураки и называют тебя ведьмой, а я считаю пророчицей или ясновидящей. Это все у тебя в крови, я полагаю,– ведь твоя мать была из цыганского племени, а отец– высокородный испанский дворянин, очень образованный и умный, хотя и мерзкий еретик, поэтому ему и пришлось для спасения жизни бежать из Испании.
– Чтобы умереть в Англии при весьма странных обстоятельствах. Святая инквизиция терпелива, и у нее длинные руки. Если я верно припоминаю, именно это дело о ереси моего отца впервые привело вас в Блосхолм, где, после его гибели и публичного сожжения его книги, вы многого достигли.
– Ты всегда права,Эмлин,и потому нет необходимости напоминать тебе о том, что мы с ним были давнишними врагами в Испании; вот почему меня выбрали, чтобы выследить его, и почему тебе довелось узнать кое‑что обо мне.
Она кивнула, и он продолжал:
– Достаточно об отце‑еретике– теперь о матери‑цыганке. Говорят, она сама наложила на себя руки, чтобы избежать казни.
– Нечего ходить вокруг да около,аббат,давайте,как старые друзья, говорить правду. Вы хотите сказать– она покончила с собой, чтобы не быть сожженной вами, как ведьма: ведь у нее имелись кое‑какие несожженные письма, и она угрожала вам пустить их в ход, как и я.
– Зачем вспоминать все это, Эмлин?–сказал он мягко.– Она умерла, но перед смертью научила тебя всему, что знала. Конец истории немногословен. Ты влюбилась в сына старого йомена Болла или говорила, что влюбилась в него – долговязого глупого Томаса, который теперь брат‑мирянин в аббатстве…