– Довольно, сестра, довольно нечестивых речей!– сказала опять мать Матильда. – Будем думать о святых вещах, чтобы враг рода человеческого не мог к нам подойти.
Но в ту же ночь, около часу, враг этот очень близко подошел к Блосхолму, явившись к облике пожара.Внезапно монахини были подняты с постелей отчаянным набатом. Подбежав к окнам, они увидели огромные языки пламени, плясавшие на крышах аббатства. Они раскрыли оконные створки и в ужасе смотрели на пожар. Сестру Бриджет даже послали разбудить глухого садовника и его жену, живших около ворот, чтобы они пошли и узнали, в чем дело, почему слышатся крики и не напало ли на Блосхолм какое‑нибудь войско.
Прошло много времени,прежде чем Бриджет вернулась; путаный рассказ слабоумной,переданный со слов глухого садовника, понять было нелегко. Крики доносились по‑прежнему, и пожар в аббатстве разгорался все яростнее. Монахини уже думали, что наступил их последний час; они опустились на колени у открытых окон и принялись молиться.
Как раз в эту минуту среди них появились Сайсели и Эмлин и стали смотреть на великое пожарище.
Вдруг Сайсели повернулась и,устремив большие голубые глаза на Эмлин, сказала громко, так что услышали все.
– Аббатство горит. Ой, няня, мне рассказывали, будто там, среди развалин Крануэла Тауэрса, ты говорила, что это так будет! Ты, конечно, пророчица.
– Огонь призывает огонь,– ответила Эмлин угрюмо, а стоявшие тут же монахини подозрительно посмотрели на нее.
Пожар был ужасен; он, казалось, начался в дортуарах, даже на расстоянии были видны полуодетые монахи, спасавшиеся через окна: некоторые– с помощью связанных постельных принадлежностей,некоторые– выпрыгивая из окон, несмотря на высоту.
Вскоре крыша здания провалилась и град горящих углей посыпался на соломенные крыши хлевов и сараев,на сметанные стога, на постройки гумна; так пламя перекинулось и на них, и еще до рассвета все сгорело.
Одна за другой монахини,наблюдавшие пожар из монастыря, устав от горестного зрелища и в страхе бормоча молитвы, отправились спать. Но Эмлин продолжала сидеть у открытого окна, пока край чудесного сентябрьского солнца не показался над холмами.Так сидела она, подпирая голову рукой, и ее строгое лицо было неподвижно, как у статуи. Только в темных глазах, отражавших языки пламени, казалось, мелькала жестокая радость.
– Томас хорошее оружие,– наконец пробормотала она про себя,– славно нанес первый удар. И это еще цветочки. Подожди, Клемент Мальдонадо, ты запросишь пощады у Эмлин.
Примечания к главе VІІІ :
1. Епитимья – церковное наказание (поклоны, пост, длительные молитвы и т.п.)
В тот же день в полдень аббат снова явился в монастырь и послал за Сайсели и Эмлин. Они застали его одного в приемной; лицо у него было встревоженное, и он шагал взад и вперед по комнате.
– Сайсели Фотрел,– сказал он без всякого приветствия, – когда мы в последний раз виделись, ты отказалась подписать принесенный мною документ. Это ничего не значит, потому что тот покупатель уехал по своему делу.
– Сказав, что его не удовлетворяют доказательства ваших прав?‑спросила Сайсели.
– Да! Но кто научил тебя рассуждать о правах и о тонкостях закона? Впрочем, зачем спрашивать?.– И он бросил сверкающий взор в сторону Эмлин.– Ладно, бог с ним сейчас… У меня с собой документ, который ты должна подписать. Прочти его,если хочешь. Он тебе ущерба не причинит‑ это всего лишь предписание арендаторам земель, принадлежавших твоему отцу, уплатить мне как лицу, осуществляющему опеку.
– Значит, они отказываются, видя, что вы все захватили, милорд аббат?
– Да, кто‑то их подстрекает, и эти упрямые скоты не хотят платить без указания, подписанного твоей рукой и скрепленного печатью. На фермах, обрабатывавшихся твоим отцом, я собрал урожай, но вчера вечером при пожаре сгорело все до последнего зернышка, до последней шерстинки.