– Пусть ребенок живет или умрет, как богу будет угодно.
Какой‑то негодяй, стоявший тут же, ударил мальчика палкой, завопив: «Смерть ведьмину отродью!» Но высокого роста человек, в котором Сайсели узнала одного из арендаторов сэра Джона, подхватил оброненную палку и нанес негодяю такой удар, что тот камнем упал на землю, а потом всю жизнь ходил без одного глаза и с перебитым носом.
С этого момента уже никто не пытался повредить ребенку, который, как известно,по причине всего случившегося с ним в этот день, впоследствии носил прозвище Кристофер Дубовый Пенек.
Люди аббата подошли, чтобы привязать Сайсели к ее столбу, но, прежде чем они прикоснулись к ней,она сняла с себя плащ на шерстяной подкладке, бросила его йомену, который ударил того парня его же палкой, и сказала:
– Друг, заверни в это моего мальчика и побереги его, пока я не возьму его у тебя.
– Хорошо,леди,–ответил высокий человек,преклонив колено,– я служил твоему деду и отцу, послужу теперь сыну.– И, отбросив палку, он вынул из ножен меч и стал перед дубовым пеньком, на котором лежал ребенок. Никто и не попытался помешать ему, ибо все видели, что другие такие же люди собираются вокруг него.
Теперь кузнец принялся, хотя и довольно медленно, приковывать Сайсели цепью к столбу.
– Слушай,– сказала она ему,– немало лошадей подковал ты у моего отца. Кто бы мог подумать, что ты доживешь до того дня, когда свое честное ремесло обратишь против его дочери!
Услышав эти слова, тот заплакал, отшвырнул свои инструменты и побежал прочь, проклиная аббата. Подмастерье намеревался сделать то же самое, но его поймали и заставили довершить начатое. Потом приковали и Эмлин, так что, в конце концов, все уже было готово для ужасной развязки.
Главный палач– то был повар аббата– положил для растопки несколько сосновых щепок на стоявшую тут же жаровню и, ожидая последнего приказания, громко сказал своему помощнику, что ветер поднялся свежий и колдуньи живо сгорят.
Зрителям велели отойти подальше, и в конце концов они отошли, но многие из них при этом угрюмо перешептывались.Ибо здесь монахам нельзя было собрать только нужных людей, как во время суда, и аббат с тревогой подметил, что среди них его жертвы имеют немало друзей.
«Пора кончать,– подумал он,– пока сочувствие и жалость еще только в зародыше, пока они не превратились в буйный мятеж». И вот он быстро подошел к столбам,встал прямо против Эмлин и,понизив голос, спросил ее, отказывается ли она, как прежде, открыть ему, где спрятаны драгоценности; сейчас он еще может приказать,чтобы их умертвили легким способом, не предавая живыми огню.
– Пусть решает хозяйка, а не слуга,– твердо ответила Эмлин.
Он повернулся к Сайсели и задал ей тот же вопрос, но она промолвила:
– Я уже сказала вам:никогда. Прочь от меня, злодей, ступайте, покайтесь в грехах своих, покуда еще не поздно.
Аббат изумленно взглянул на нее, сознавая, что в таком постоянстве и мужестве есть нечто почти сверхчеловеческое. Он был человек острого ума, наделенный сильным воображением, и мог представить себе, как он сам повел бы себя,находясь в подобном же положении.И хотя он торопился поскорее покончить с этим делом, им овладело величайшее любопытство – откуда у нее берутся такие силы, – и он даже теперь попытался его утолить.
– Обезумела ты, Сайсели Фотрел, или тебя опоили?– спросил он. ‑Разве тебе не известно, что ты почувствуешь, когда огонь начнет пожирать твое нежное тело?
– Не известно и никогда не будет известно,– спокойно ответила она.
– Ты что, по обещанию сатаны, твоего владыки, умрешь до того, как огонь коснется тебя?
– Да, я верю, что умру до того, как меня коснется огонь, но не здесь и не теперь.
Аббат рассмеялся резким, нервным смехом и громко обратился ко всем собравшимся:
– Эта ведьма говорит, что не будет сожжена, ибо такова воля неба. Правда, ведьма?
– Да, я так сказала. Будьте свидетелями моих слов, добрые люди,‑ответила Сайсели ясным голосом.
– Хорошо, посмотрим!– крикнул аббат.– Эй ты, поджигай, и пусть небо или преисподняя спасут ее, если смогут!
Повар‑палач подул на свою растопку, но либо он нервничал, либо не наловчился, только прошла минута, а то и больше, пока щепки вспыхнули. Наконец одна разгорелась, и он довольно неохотно наклонился, чтобы взять ее.