Маркус наконец отсек палец и пулей вылетел в дверь. Его кровь, казалось, сейчас состояла из чистого адреналина, сердце бешено колотилось. Перепрыгнув на крышу соседнего особняка он со всех ног побежал к противоположному краю и начал спускаться по неудобной лестнице, сделанной из тонких железных прутьев.
Оказавшись на земле, он услышал, крики, доносившиеся из дома, на крыше заметались лучи ручных фонариков, застрекотали рации. Стараясь держаться в тени, Дэнвуд обошел огромный черный джип сзади, чтобы Шарлин не заметила его и резко дернув ручку дверцы со стороны водительского места, запрыгнул внутрь. Полумрак, царивший в салоне дал ему драгоценные секунды, пока Шарлин не поняла, кто перед ней находится.
Как все прошло? - послышался ее беспечный голос.
Маркус быстро приложил отрезанный палец, мотор мощно загудел, включилась подсветка приборной панели, освещая его лицо. Быстро пробежав глазами по многочисленным кнопкам, он первым делом нажал на центральный замок, так что все двери мигом заблокировались, завидев еще одну полезную опцию в этом автомобиле, он довольно улыбнулся.
Между передними и задними сиденьями, медленно поползла вверх тонированная перегородка.
Что ты делаешь....Что?
Маркус посмотрел через плечо на забившуюся в истерике женщину.
Тваааааарь!!! Как ты смог? Ублюдок! Выпусти меня!- недоумение Шарлин за секунду перешло в бурную истерику.
Она кинулась к нему, желая схватить за волосы, но перегородка уже подползала к потолку, грозясь просто раздавить тонкую женскую руку. Шарлин начала колотить в окна и двери, но ее сил было явно мало, чтобы преодолеть столь серьезные барьеры.
Резко вырулив на дорогу, Маркус услышал как взвыла полицейская сирена и кто-то несколько раз выстрелил, метя явно в лобовое стекло.
Эскалэйд был бронированным. Ну, хоть одна хорошая новость.
Нажав педаль газа до упора, Дэнвуд почувствовал, как рванула мощная машина. Но куда он должен был ехать?
Слова Шарлин стояли у него в голове. С судом и обвинениями явно уже все решено. Его сделают козлом отпущения. Кому довериться? Кто поможет?
Маркус глянул в зеркало заднего вида, за ним уже гнались три или четыре полицейские машины. Ему ни в коем случае нельзя было останавливаться. В противном случае, его сразу засадят за решетку, а Шарлин, как жертва останется на свободе и Анну ждут самые настоящие пытки.
План, который Дэнвуд все же разработал самым последним был и самым пессимистичным. Его наличие, вызывало болезненный спазм в животе, но и вселяло определенную долю уверенности, ведь речь уже шла не о его жизни, а о жизни Анны и их с Маркусом ребенка.
Останавливаться было нельзя.
Маркус слышал, как начали стрелять по колесам. Шины могли пробить в любой момент.
Время шло на секунды, и Маркус принял самое тяжелое решение в своей жизни, ему не дали времени ни на что... Ни на сожаления, ни на сомнения, ни на рвущееся отчаяние.
Вдруг его взгляд метнулся к телефону, который был среди прочих дополнительных опций в этом танке на колесах. По памяти набрав номер и включив музыку, чтобы немного заглушить вопли Шарлин, Маркус едва различал длинные гудки, пока не раздался знакомый голос.
Алло!
Сезар, друг мой! Извини, что так поздно!
Отчаянная радость на секунду прогнала страх.
Маркус?!- сонливость сменилась явным удивлением. - Что-то случилось?
Просто ребята меня тут по городу катают, не спится мне..., - нервная улыбка заиграла на губах Дэнвуда.
Что-то я не припомню, чтобы подобные прогулки входили в программу по защите свидетелей.
Не важно. Можно вопрос задам, а то меня тут депрессия преследует? Почти буквально, - Маркус снова улыбнулся своей шутке и глянул в зеркало, которое только и отражало красно-синие огни полицейских сирен.
Конечно! У тебя, что там сирена воет?
Я все правильно сделал, что сдал в суд компанию и улики на убийство Магды? Хотя скорее это все окажется пустым... Или нужно было тихо исчезнуть и все?
Что за дурные мысли! Что.... Конечно ты поступил правильно, не вешай нос, я с тобой! Что у тебя там происходит?
Все хорошо, Сезар. Спасибо тебе, - Маркус был рад услышать голос человека, который был одним из немногих, кто был близок ему и важен.
Проглотив комок в горле, Маркус глубоко вздохнул, чтобы прогнать дрожь в голосе.
Завтра заскочу к тебе на работу.
Идет! Не катайся там долго и РЕБЯТАМИ... Доброй ночи!
Недовольный, бурчащий голос друга смолк.
Доброй....Прощай, Сезар.
В телефоне послышались короткие гудки.
Вокруг была агония и паника, но в внутри сразу растеклось непонятное тепло и жестокий мир, который обрушился всей своей лицемерной сущностью на Маркуса, перестал рвать его легкие, слух и зрение... Он понял, что не увидит своего сына, не увидит никогда лицо Анны, не разделит с ней жизнь и надежда, которая переполняла его до этого мгновенья была просто жестокой шуткой в его грязной, никчемной жизни, которая только и могла, что избавить этот мир от другой жизни, жуткой и мерзкой, не имевшей правды на существование — жизни Шарлин.
Дыхание выровнялось, руки намертво вцепились в руль. Стрелка спидометра рванула к цифре 250.
Раздался истошный женский вопль, полный ужаса.
Маркус закрыл глаза и в ту же секунду перед ним возник образ матери... Она приветливо улыбалась и протягивала к нему руки, спеша утешить, как когда-то в далеком детстве, если ее неугомонный сын попадал в очередную неприятность...
30-31 глава
-30-
По улицам проходили все те же люди, практически в одно и то же время.
Каждый день Анна, не смотря на ухмылки на знакомых лицах, как ни в чем не бывало отправлялась на прогулку не боясь косых взглядов городских сплетников. Скрывать беременность уже было бессмысленно, выпирающий живот и отсутствие кольца на пальце, свергли Анну с пьедестала образца для подражания, на который она никогда не стремилась взгромоздиться.
Слух о том, что богач из Франции попользовал святошу Версдейлов и обрюхатив, умчался без оглядки, стал излюбленной темой всего города.
Двадцать первый век наступил не для всех, можно даже сказать больше – для единиц. Провинция, особенно, английская глубинка, держалась за свои традиции и устои, которые во все времена давали чувство умиротворения и стабильности.
Другим злейшим врагом маленьких городов была скука. Именно она способствовала развитию гипертрофированной чести и распуханию морали на языках у домохозяек, пожилых и не очень. И даже не важна сама суть, о ком сплетничают и первопричины обсуждаемых событий. Важен сам факт произошедшего, особенно, если это бросает тень на уважаемых и честных людей.
Осуждение Анна читала даже в глазах своего бывшего персонала. Однако это не так угнетало как жалость. Словно только одна Анна верила в благополучный исход из своего положения. Но что была ее вера против мощного потока людской убежденности «проверенной временем»?
Пока Анна им упорно противостояла. Она игнорировала окружающий мир, упорно высматривая свое счастье на горизонте.
С годами Анна выработала определенное мнение о собственной натуре и все чаще убеждалась, что является достаточно толстокожей и умеренно сентиментальной. Списывая на переменчивый характер, который свойственен всем беременным, Анна с трудом узнавала себя прежнюю и сквозь очевидный немой психоз, с любопытством взирала на то жалкое существо, в которое она превратилась.
Всякий раз, как она ловила себя на мысли, что жизнь ее превратилась в ночной кошмар ранее независимой женщины, она находила уединенное место и в полной тишине воскрешала воспоминания о Балестранде, к своему великому стыду. Жить прошлым, это была последняя стадия упадка для личности. Ценности и задачи, которые имели первостепенную важность и приоритет, такие как материнство вне брака, процветание собственного дела, забота о близких, теперь будучи достигнутыми в разной степени, были при близком рассмотрении не такими уж и радостными. Подобная метаморфоза жизненных ценностей повергала Анну в шок и уныние.