Стараясь ни о чём не думать, магесса повернулась на бок и попыталась уснуть. Битый час она ворочалась на прелой соломе, думая о своих воспитанниках и о том единственном, кто в злосчастное утро, предчувствуя горечь утраты, нёсся сквозь заснеженную чащу, моля небо не забирать его любушку.
Оставляя на кустах клоки шерсти, пуская из ноздрей горячий пар и слушая сердце, Сердай понимал: опоздал, опоздал, окаянный! Выбежав на дикую дорогу, он увидел облако густого тумана, в середине которого покоились сани хозяйки леса, а в них, утирая слёзы, сидели Артемий и Михей. Мальчики смотрели в бескрайнее зимнее небо. Там, под самыми облаками, таял силуэт Ульянушки.
– У-у-а-а-а-у-у-у! У-у-а-а-у-у! – раздалось за их щуплыми спинами. И столько боли, столько тоски и горечи было в том зове! Через минуту по всей Белой Стороне его подхватили и волки, и оборотни, и псы.
Глядя в серую высь, Сердай сокрушался своей недальновидности. Ведь всю ночь по лесу бегал, несколько кругов вокруг заимки Ульяны сделал, в голове лишь одна мысль была: «Сиди у её ворот, как привязанный, и глаз с хозяюшки не спускай, коли в лес или в селение выедет. Тревожно, тревожно, тревожно...» А сам что сделал? Развернулся да в общину убежал! Подумал, мол, стыдно: увидит его милушка у ворот поутру, решит, что не доверяет, ревнует... Ведёт себя, как недоросль. Пойди потом объясни, что сердце из груди уж сутки рвётся! Что сон не идёт, что кусок в горло не лезет! Эх, дурак дураком! Не уберёг!
Обернулся в человека лишь тогда, когда голос осип. Усадил вожак пареньков на заднее сиденье саней, сам править взялся. Когда к воротам общины подъехали, им их без всякого сигнала открыли. Понимали, не до условностей, с иного боку беда пришла, откуда не ждали. По лицам встречающих видно было, что и для них это горе, ведь без Ульяны они, будто без матери остались. Одна она ниточкой связующей меж ними да родом человеческим была. Люди свято верили в её слова о том, что оборотни лишь во благо для Белой Стороны. Хозяйкина заслуга в том, что ни один мужик против изгнанников не поднялся. Ульяна по селениям да городишкам ходила, объясняя народу: в помощь вам оборотни пришли, свои у них устои и уклад жизненный, не станут вам мешать. Будут леса беречь от огня и воды излишней, сухостой расчищать, зверьё зимой подкармливать, а значит, лес через год и ягод, и грибов, и пушнины больше прежнего даст. Всем хватит. Раз уж небо детей Луны под свою сень приняло, так и вы доброго отношения не лишайте. В мире с ними живите, и придёт день, когда лишь рады тому будете, потому что сама природа их сотворила и человек против неё идти права не имеет. А нынче найдись гнилая душонка, что воду в реке народной мутить станет, так несдобровать горстке оборотней. Они-то лишь ручеёк слабый. В потоке бурном толикой малой теряются.
Все – и стар и млад в общинный двор вышли, головы печально склонили. Сани в самом центре остановились. Сердай спрыгнул на землю, подождал, пока пареньки сойдут, и, оглядевшись по сторонам, подозвал к себе Дарёну.
– Проводи хлопцев в школу да разъясни что к чему, а у меня нынче иные заботы есть, – попросил он девочку. Лицо его было мрачнее тучи, но с детьми говорил спокойно, назидательно, мол, что бы ни случилось, а дело делом остаётся.
Мальчики пошли следом за юной наставницей. Глаза их от слёз покраснели. И то, что тяжко паренькам на душе, – все понимали. Расступились, дорогу к хате, где школа находится, освободили.
Михей с Артемием шли за Дарёной след в след, стараясь не смотреть народу в глаза. Не их вина, конечно, что Ульяну пришлый маг похитил, но ведь там только они были, а сделать ничего не смогли.
Переступив порог школьного дома и подождав, пока за мальчиками закроется дверь, Дарёна вдруг повернулась к Михейке и крепко его обняла. Старший из братьев оторопел, но потом понял: плачет девчушка. Её худые плечики содрогались, а тихие, сдавленные всхлипы были еле-еле слышны.
– Не плачь, Дарёна, – поглаживая лучницу по спине, сказал Михей, – не понимают супостаты ещё всей беды своей. Ульянка наша не подарок, уж она им устроит весёлую жизнь, да такую, что не поздоровится! Веришь?