Пролог
Паника.
Отчаянное биение сердца, а в дрожащих руках — старое, видавшее домик егеря в лучшие его годы, ружьё... Я, оцепеневший будто истукан, стою в углу мрачного помещения, пока окружающая непроницаемая бездна ночи сгущается и волнуется, клокочет и беснуется штормовым морем.
Перед глазами только мгла, на дрожащих губах чувствую солёные и горячие слёзы.
Снаружи скрипит дверь, протяжно и натужно, словно выпь на болотах. По коже молниеносно пробегает рой из мурашек, заставляя волосы встать дыбом; зубы принимаются стучать друг о друга в оголтелой пляске в такт сердцу, давно ушедшему куда-то в пятки. Оружие в пальцах трясётся, то ли от судорог, то ли само по себе, взгляд пытается сконцентрироваться на входе в избушку, но тот, издеваясь, расплывается бесформенной кляксой с гофрированными краями.
Знай я, к чему приведёт возвращение в родные пенаты — не ступила бы нога моя сюда ни за какие сокровища мира, не повёлся бы ни на какие обещания.
Соберись же, Данила... Соберись!
В дверь стучат — настойчиво и громко.
"Как к себе домой", — думаю я и почему-то глупо улыбаюсь.
Стискиваю зубы до скрипа, лишь бы утихомирить хотя бы их стук. Втискиваюсь в угол спиной, не оставляя пути назад, его и так уже давно нет.
Незваный гость барабанит в дверь, и удары становятся напористее и сильнее, отчего вибрация от них рябью доходит до половиц, сотрясает старый стол с рухлядью и трёхногий табурет у окна.
Пока кто-то резко не выкручивает тумблер громкости на минимум и не наступает внезапная, гробовая тишина... На несколько секунд остаётся лишь моё дыхание, неровное и сбивчивое.
Бам!
Чудовищная сила вырывает дверь из ржавых петель и появляется в проёме собственной персоной. Тёмная женская фигура просачивается внутрь и неотрывно пучит на меня свои синие как ледяная вода в колодце глаза.
Пусть я не могу рассмотреть этой мерзкой морды, всё равно чую, кто прячется там, за завесой следующей за ней по пятам темноты, той самой, которую даже рассеянный лунный свет, проникший внутрь, не способен разогнать.
Повзрослел я, вырос лес вокруг, обветшали и покосились деревенские дома, брошенные как беспризорники на произвол судьбы своими владельцами, а она осталась точно такой же и ни капли не изменилась.
Вскидываю на плечо ружьё, впиваюсь пальцами в холодный металл и судорожно ищу курок. Даже если не убью, даже если не раню, то всыплю напоследок, на память, двойную порцию дроби в эту синюшную задницу.
Звучит глухой выстрел, второй... А она, только качнувшись на месте, стоит всё там же.
— Нечисть проклятая, — хмурюсь и обращаюсь сквозь зубы к ней, а затем в голове что-то щёлкает, и я ухмыляюсь своим мыслям. И как раньше до меня не дошла простая истина?
— Живым я тебе нужен, — переворачиваю ружьё вертикально и упираю тёплое дуло себе в подбородок. — Значит, если и заполучишь, то только мёртвым...
I: Иван, 2023
"Годы, конечно, всякого заденут: малому прибавят, у старого из остатков отберут, не пощадят."
П.П. Бажов
Солнце над моей головой жарит нещадно — лето на Урале хоть и короткое, но знойное, душное. Старый "пазик", кашляя напоследок выхлопными газами, оставляет меня на безлюдной автобусной остановке. В нос бросается запах разогретого асфальта, смешанный с ароматом растущих вдоль обочины полыни, подмаренника да змеящегося по их стеблям розовато-белого вьюнка.
Мраморское как будто и не изменилось, осталось таким же, как во времена моего босоногого деревенского детства. За выложенной старой советской мозаикой остановкой, что потускнела и обремкалась (1) за прошедшие годы, виднеется одна из немногих достопримечательностей — исправно работающие солнечные часы из белого мрамора, дело рук мастеров восемнадцатого века; дальше — застывшие во времени деревянные двухэтажные бараки и улочки с частными домами, утопающими в тенистой зелени садов.
Идти вперёд совершенно расхотелось.
Лавка на остановке — пыльная, в окурках и плевках, покрытая незамысловатыми надписями чёрного маркера — после образцово-показательной столицы кажется каким-то анахронизмом и прибежищем антисанитарии, поэтому тяжёлый рюкзак я ставлю на землю перед собой, почему-то она и то кажется чище.
Рука скользит в карман и тянется к пачке тёмно-синего "Парламента". Поджигаю сигарету, делаю затяжку и с наслаждением закрываю глаза. Если не величайшее изобретение человечества, то точно одно из лучших. Поэтому и не стоит наседать; всё, что светит мне в случае опустошения заветной пачки в ближайшие дни — паршивое курево из-под прилавка сельского универсама.