В правом углу лавки замечаю какое-то движение и вздрагиваю, будто трусливый мальчишка. Компанию на перекуре мне решает составить тёмно-зелёная, с плисовым медным узором чешуек на теле, ящерица.
Рептилия смотрит на меня продолговатыми, цвета черноплодной рябины глазами, пристально и одновременно снисходительно, совершенно не боясь соседства с человеком.
— Хорошо тебе здесь, на солнышке? — спрашиваю у греющейся гадины, и в ответ она довольно моргает, будто бы и впрямь отвечая. — Вот и мне тоже, да надо идти.
Глаза разочарованно пытаются найти урну, которую поставить у остановки почему-то забыли, и остаются ни с чем. Что ж, назвался груздем — полезай в кузовок.
Дабы не отсвечивать от местных, швыряю "бычок" на землю, в кучку ему подобных, и перевожу взгляд на лавку. Ящерка осуждающе глядит прямо в душу и, махнув длинным, похожим на плеть хвостом, ныряет куда-то вниз, отправляясь по своим чешуйчатым делам.
По краю дороги в сторону центра неспешно топает в своих китайских шлёпках парнишка лет девяти, рыжий и курносый, как персонаж мультфильма о конопатом Антошке. Мальчуган, поравнявшись с остановкой, с любопытством смотрит на меня и тормозит.
— Доблый день, — здоровается он и улыбается неровным частоколом молочных зубов, часть которых уже выпала.
— Добрый-добрый, — сверкаю капами и замечаю на лице пацана удивление: кажется, такое он за свою недолгую жизнь видит впервые. — Как звать тебя? Местный?
— Иван, — кивает рыжий и вскидывает широкую бровь. — А чего Вам с этого?
— Да я тоже из этих мест, родился тут и жил до твоего возраста, потом родители в Москву переехали. Бабка осталась одна, отказалась дом бросать, — жмурюсь на солнце и продолжаю улыбаться.
— Откуда? — мальчуган подозрительно и одновременно трогательно щурит похожие на карие щёлки глазёнки. — Как бабушку зовут?
— С Раскуихи. Настасья Степановна, — совершенно спокойно удовлетворяю его любопытство.
— Год уже почти как схолонили её, — морщит он лоб и вздрагивает, словно произнеся что-то невзначай и спохватившись. — Вы, чай, в кулсе?
— Да, — киваю мальчугану и чувствую на себе строгий, осуждающий взгляд: в кутерьме с работой попрощаться с бабкой я не успел и на похороны не явился. — Ты, Ваня, не проводишь меня до клуба? А то совсем запамятовал я, где он, а телефон как назло разрядился...
— Иван.
Не понимаю, что пацанёнок имеет в виду и жму плечами; он же, насупившись сычёнком, продолжает серьёзным тоном:
— Иван я, не Ваня. Пойдёмте.
Напоследок Иван — надобно запомнить — нагибается и, сняв с одной ноги шлёпанец, с удовольствием чешет красную, от комариного укуса, шишку над большим пальцем, прежде чем продолжить свой путь.
— Только сголел дом Степановны, ничего не осталось ни от забола, ни от салая даже — только пепел чёлный, — заявляет мой маленький, но не по-детски вдумчивый собеседник. — На солоковой день молния жахнула, спалила дотла, а соседские дома пожалом-то не тлонуло.
— Потушили? — прикусываю губу и хмурюсь. — Пожарники приехали?
— Пожалники — то жуки, плавильно говолить "пожалные", — отвечает Иван, и я начинаю чувствовать себя, с высшим образованием и недописанной кандидатской, неучем рядом с этим забавным мальчуганом. — Как вспыхнул дом сам по себе, так и потух.
— Ну, раз от молнии возгорание случилось, то дождём и залило.
— Говолю же, сам по себе. Видал с Юлкой Давыдовым, своими глазами — Богом клянусь! — обиженно бурчит себе под нос и хватается за нательный крестик немытой рукой с чёрными ногтями, будто подтверждая правдивость своих слов.
— Жуть, — вздрагиваю и, не выдержав, закуриваю вторую сигарету, как-то не по себе мне от таких разговоров, пусть и приукрашенных детским воображением.
— Жуть — ковид этот, тлетью часть сталиков подкосило, — опять удивляют меня рассуждения вслух от этого умного мальчугана. — А тут понятно всё, пливычно.
Расспрашивать Ивана дальше я не стал и лишь ускорил свой шаг, не поспевая за его короткими, но идущими вперёд вприпрыжку, по-лягушачьи, ногами. Мимо мелькают памятники минувшей эпохи: Первомаю, героям Великой Отечественной, стела в честь основания села в далёком 1738, новостроя же нет совсем, даже какой-нибудь несчастной "Пятёрочки"!
Мой провожатый зевает, устало потягивается костлявыми руками и останавливается напротив длинного одноэтажного белоснежного здания — местного дома культуры, в народе — "клуба". Даже он не изменился, разве что, стал выглядеть чуть приличнее из-за облагородившей его свежей краски.