На подоконнике в конце коридора — хаотичное нагромождение комнатных растений в стареньких горшках; хлорофитум со своими длинными, расходящимися по кругу из центра сосуда побегами напоминает огромного хищного паука; полузасохшие кактусы, не то ещё живые, не то уже отправившиеся в свой сукуллентный загробный мир, топорщатся на меня пожелтевшими иглами, щетинятся и недоверчиво выпячивают бока абсентового оттенка.
Дверь кабинета директора дома культуры открылась ещё до того, как я успел к ней приблизиться, и вышла оттуда невысокая молодая женщина лет тридцати с ярко-синими лучистыми глазами и усталой, но искренней улыбкой.
Бледные руки её держат старый бронзовый поднос с двумя кофейными чашками и на контрасте с ним кажутся ещё более фарфоровыми и полупрозрачными; кожа на пальцах даже не цвета слоновой кости, а словно шелковисто-матовая калька.
Синие глаза встречаются с моими зелёными, смотрящими на неё с высоты сантиметров в семнадцать. Пожалуй, с ростом мне всё же повезло при рождении и это единственный случай, когда размер имеет значение.
Взгляд сверху скользит по её аккуратному носику, пухлым, по-детски слегка надутым губам, золотым локонам, что падают на плечи, стянутые простеньким платьем, но не осмеливается спуститься ниже и лишь стыдливо прячется в сторону.
— Данила?! Прокопьев?! — вскрикнула она, отпустила тонкие и длинные пальцы — и поднос тотчас упал, оглушительно загрохотав в воцарившейся тишине.
Чувствую себя виноватым и тянусь за уцелевшей чудом посудой, которую притянуло к подносу точно магнитом, но одноклассница мягко отстраняет меня руками и мотает головой.
— Сама уронила, сама подниму.
Сразу, как она передо мной нагнулась и поставила упавшие набок чашки на место, я заметил у неё на голове, где пробор, один волос, длинный и будто отливающий золотом, который пружиной торчит и поблёскивает, моргаю — и уже нет его.
— Полозова... Катька... - шепчу и расплываюсь в улыбке. — Сколько лет, сколько зим!
— Да двадцать с лишним уже, — сердито-насмешливо встаёт она и глядит на меня, словно на какую-то очутившуюся в их глубинке проездом звезду кино, а не старого товарища из прошлого. — И не Катька, а Катерина Михайловна!
С нескрываемым уважением смотрю сначала на Катерину, потом на табличку на двери и пытаюсь представить её, серьёзную и важную, за столом в кабинете директора, с кипой документов в руках и отпечатком долгих лет бумажной работы на лице в виде "гусиных лапок" у глаз, но никак не получается.
— Нет, Прокопьев, нет, — хохочет Катя и как-то непосредственно поднимает вверх золотисто-рыжие брови. — Неужели подумал, что я — и директор?
— А что? Училась ты на одни пятёрки, так что...
— То в прошлом осталось. Там-сям верчусь и помогаю: тут в клубе, то в библиотеке, убраться, разобрать вещи или вот... — взгляд её падает на чашки с кофейной гущей, и она, на мгновение задумавшись, встречается им с моими вмиг погрустневшими глазами. — Кофе сделать. Ты, Прокопьев, на меня так только не смотри, жалость твоя мне ни к чему, а на жизнь я сама не сетую.
— Я... и не жалею, просто...
— Просто только чирий на жопе выскакивает, оставь в Москве своё "просто". А так — айда почаёвничаем да поболтаем о жизни, — Катя глядит на циферблат стареньких настенных часов и лукаво улыбается. — Как раз обеденный перерыв. Ты, поди, голодный с дороги, уставший.
* * * * *
— Ну, признавайся, чем в своей столице занимаешься? – Катя ставит на стол с совершенно безвкусной клеенчатой скатертью в цветочек тарелку с конфетами и печеньем, следом достаёт из дышащей на ладан "Свияги" половину медовика, по-хозяйски расставляет чашки и разливает тот самый чёрный чай со слоном — не знал, что его до сих пор выпускают.
Откидываюсь на спинку стула и мечтательно закатываю глаза, вспоминая далёкое детство, которое здесь, в родных краях, делается как будто ближе. Алюминиевой ложкой кладу в кружку с такими же бесхитростными цветочками пару кубиков сахара — обычно я не пью сладкий чай, но сейчас почему-то соблазнился и захотел именно такой — и принимаюсь неторопливо помешивать напиток тёмно-коньячного цвета.
— Закончил МГУ, геологический факультет — уж очень отец хотел, да и сам я лежал душой к науке, даже кандидатскую почти дописал, но... перегорел, Катя, разочаровался. Сколько бы пищи для ума наука не давала, сытым от неё не будешь, вот и устроился по рекомендации в одну компанию, строительством занимается.
— Прорабом, что ли? — совершенно искренне глядит на меня бездонными синими глазами Катя, и я нахожу в этом чистом, простодушном взгляде какую-то очаровательную прелесть.