Ни лица его, ни, тем более, имени припомнить я сквозь прошедшие годы не смог, но, чтобы не расстраивать Катерину и крест она на мне не поставила, молча кивнул ей — и тут же почувствовал колкий, обжигающий морозом взгляд.
— Ты, Прокопьев, меня не дури. Глаза у меня кошкины, и днём видят хорошо, и ночью, и все увёртки замечают. Петрович лет с восемь назад к нам из Еката пожаловал, не мог ты с ним пересекаться. Чего тогда обманывать?
Так и не найдя, что ответить, молча я пошёл вслед за своей суровой провожатой. Время от времени златовласка оборачивалась на меня как на малое дитя, которое могло потеряться где-то по дороге: уж больно часто останавливался я то тут, то там, пытаясь подметить произошедшие с селом изменения или вспомнить давным-давно канувшие в омут моей памяти детали.
Вот облупленный, ржавый столб с табличкой "Европа-Азия", разделяющей две части света, вот железнодорожная станция, а чуть поодаль колет острыми верхушками голубое небо ельник на горе.
На бетонных ступеньках магазина стайкой воробьёв, чумазых и взъерошенных, сидит детвора и лузгает семечки. Неотрывно глядят они на меня как на какой-то экспонат и продолжают щёлкать "Богучарские", провожая любопытными взглядами.
— А мы стаканами их покупали, по пять рублей, у Тимофеевны на станции. И грызли прямо из кульков газетных, — зачем-то произношу я вслух.
— Грыз, вот и догрызся — накладки на зубах носить как дурачок, — бурчит всё ещё недовольная Катька и вздыхает. — Помёрла Тимофеевна в прошлом году, "корона" забрала старую. Так дочь из Екатеринбурга даже на похороны не приехала, всем селом ей на поминки деньгу собирали. Как-то повелось у наших мёртвых своих в последний путь не провожать, да?
— Не смог я, работал, Кать — ускоряю шаг, будто пытаясь уйти от чувства вины, и упираюсь взглядом себе под ноги. — Вот приехал зато. Как говорят, лучше поздно, чем никогда.
— И то правда.
— Как моя-то последние дни прожила? Созванивались мы, да не то, чтобы часто... и говорить было как будто бы не о чем, вот что я отвечу на причитания о медяницах на огороде или давлении? Слушать и выслушивать только мог.
— Степановна? Живёхонькая, как ящерка прыткая, в магазине локтями молодёжь могла растолкать и вперёд очереди пройти, причитая, что старая да немощная. И не подумала бы, что скончается так скоропостижно, клянусь, считала, что пол-села она ещё переживёт!
— Покажешь могилку, проводишь? - останавливаюсь у голубой калитки катеринова дома и гляжу на ограды среди зелёных ветвей — отсюда до сельского кладбища рукой подать.
— Да, но не сейчас.
— Почему?
— Ты к живым в гости с пустыми руками ходишь или как? — смотрит на меня как на идиота Катька и открывает калитку, пропуская вперёд, мол, проходи. — Вот и к мёртвым без гостинца, без конфетки какой или куска сервелата не положено, а у меня в холодильнике яйца одни и рожки вчерашние.
Из-под низких висячих берёзовых ветвей на меня выглядывают белые мраморные памятники — не пропадать же местному камню! — и покосившиеся деревянные кресты могил. И пусть лоб мой вспрел от пота и летнего зноя, по хребту от такой картины по соседству пробегает холодок.
— Кать, а Кать?
— Ну?
— Не страшно тебе тут, прямо у погоста под боком-то жить?
— А чего покойников бояться? Лежат себе в землице и никого не трогают. Живых надо бояться. Алкашей или этих, вернувшихся после...
— Кис-кис-кис, — перебиваю одноклассницу и подзываю к себе черепаховую кошку с яшмовыми глазами, которая рассматривает меня из-под стола. — Ваша?
— Да, Мурёнка. Ласковая она, да клещей не успеваю доставать, так что если возьмёшь на руки — смотри в оба. От энтофалиту я тебя выхаживать не собираюсь.
— Энцефалита?
— Да какая разница! — уходит она в дом и возвращается с нарезанными пупырчатыми огурцами, жёлтыми, в красных пятнах, помидорами и парой рюмок. — Гляньте-ка, бабский угодник какой!
Смеюсь. Мурчащая как моторчик животинка довольно закрывает глазёнки и трётся розовым носом о руку, покусывает пальцы, трясёт от радости драным, в репее, хвостом.
Минуты, однако, не проходит, как Мурку словно подменяют!
Кошка, выгнув дугой спину и замерев на месте, поднимает когтистую лапу и громко шипит. На столешнице я замечаю крошечную, совсем с мизинец от головы до кончика хвоста, тёмно-зелёную ящерку с матово-бежевым пузом.
Рептилия совершенно спокойно, даже с каким-то нахальством и вызовом, глядит выпуклыми пуговицами глаз на меня и Мурёнку, а следом молниеносно, вразвалку, на торчащих из-под живота лапах, пробегает по скатерти и сигает вниз.