— Вовку, чтобы не уходил из дома, стращает его отец, нет никакой смерти там.
— А вот и есть! - снова возмущается лысый, топая ногами. — Не верите если, сами посмотрите!
— Вот пойдём и посмотрим, — стукает себе в грудь кулаком девчушка, в которой я наконец-то узнаю маленькую Катюху, и обводит всех нас строгим, как у какого-нибудь ефрейтора, взглядом. — Вовка, проводишь?
— Провожу! — раздражённо выкрикивает лысый.
— Пашка, с нами ты? Недокормыш, пойдёшь или к бабке под юбку побежишь?
Киваю почти синхронно вместе с белобрысым, даже не обижаясь на данное детьми в селе прозвище. Недокормыш — он и есть недокормыш, семимесячный я у матери родился, раньше срока и крохотный совсем, сморщенный — кило шестьсот проблем на родительские головы!
— Смерть, не смерть, всем по щам надаю! — замахивается Пашка кулаком и делает выпад вперёд, но нога его поскальзывается на влажном песке, и белобрысый неуклюже падает на мелководье, глотнув мутной водицы и испачкав нос илом.
— Можем... это, осину обстругать. И воду святую взять, у бабки катькиной целая кадка в сенях стоит, — пытаюсь внести какое-нибудь рациональное предложение, но получаю только насмешливые взгляды.
— Осиновые колья и святая вода — они от вампиров, от упырей. Вовка про смерть говорит, смерть разве ты убьёшь? — закатывает опять глаза Катька и надевает мокрую, мятую футболку.
— Кто ж его знает... — пожимаю плечами и чувствую, как к глазам подступают слёзы, но до последнего их сдерживаю и награждаю свою компанию лишь одним раздосадованным всхлипом. — В кино вон и дьявола убивали, и этого, чужого...
— В кино и русалки с хвостами как у мойвы, в море живут и с рыбами танцуют, а не девки утопленные. Меньше телевизора бы смотрел, Недокормыш, — морщится и учит меня уму-разуму писклявым голоском Катерина. — И чужих никаких нет. А Дьяволу зачем по земле ходить?
— Души невинные в ад тащить, — не соглашается с ней Вовка.
— Дьявол начальник в аду у себя, — отвечает Катюха и засовывает в рот тонкую травиночку. — А какой начальник сам работу делает? Черти у него есть для этого.
Вовка загнанным в угол волчонком скалится и, пробормотав себе под нос что-то нечленораздельное, быстрым шагом отправляется вперёд, мы, недолго думая, следуем за ним, но на расстоянии.
— А чего Вовка-то лысый? - поравнявшись с Пашкой и Катькой, шёпотом интересуюсь у них.
— Так вшивый он вернулся из северского детдома, вот и обрили. Поначалу не хотели отцу запойному его возвращать, да только взял он там привычку во сне ходить и кричать, кровать обоссывал каждую ночь... а пацану одному, говорят, глаз чуть не выколол ручкой! - приложив к моему уху ладонь, выдаёт одну за другой тайны белобрысый.
— А пятницей прошлой окно разбил в детдоме, стёклышки вокруг себя разложил и игрался с ними, в крови весь и осколках.
— Как в крови? — испуганно округляю глаза и гляжу на тоненькие, костлявые ручонки лысого — и впрямь в царапинах!
— Руками стекло разбил, вот и в крови, — будто всезнайка, перебивает Пашку Катюха и пренебрежительно шипит. — Выбирался бы из-под бабкиной юбки да из Раскуихи своей, не проморгал бы новостей.
Белобрысый с Катькой переглядываются и хохочут, а я, не выдержав, бегу от них прочь и принимаюсь наматывать на кулак сопли. Так жалко себя становится, так обидно, что сами по себе слёзы из глаз капают!
Задыхаюсь, но догоняю Вовку и кладу ладонь ему на плечо, а он и не реагирует никак, словно вкопанный замер! Стоит как истукан и молча смотрит куда-то, даже глазами своими водянистыми не моргает в тишине, пока не доносится до меня звук журчащей воды.
Опускаю взгляд на товарища... а он ссыт, прямо на месте стоит и ссыт! По белым хлопковым трусам расползается тёмное пятно, а потом и вовсе жёлтая тугая струя быстро принимается стекать вниз по коленке на землю и брызгать в меня каплями с резким аммиачным запахом.
— Вовка! — кулаки страсть как чешутся, но жалко мне пацана, и так натерпелся всего. — Вовка!
А он, со взглядом не то дурака, не то блаженного поворачивает ко мне голову и показывает пальцем с нестриженным чёрным ногтем вперёд.
Прищуриваюсь и вижу посреди плотного сплетения ветвей небольшое озерцо, а за ним — старый домик, не то заимку, не то егерский. В холодных тёмных волнах посреди зелёного ковра ряски показывается сначала голова с длинными, блестящими волосами, а затем и вовсе половина тела по пояс — женского и асболютно нагого.
Во рту делается сухо, а глаза мои пожирают взглядом крупные висящие груди — совсем не такие прыщики, как у Катьки! — с сине-фиолетовыми ореолами сосков. Даже в кино я такого не видел!