А потом из глупых мальчишеских фантазий меня вытаскивает дрожащий голос Вовки — трогательный, счастливый и берущий за душу.
— Мама! — кричит радостно пацан и срывается с места как угорелый, спотыкается о кочки, падает, но опять встаёт и бежит вперёд, не глядя на дорогу — но не сводя полных слёз глаз с лесной купальщицы. — Мама!
V: Гость, 2023
"Кто за порог, того и по лбу."
П.П. Бажов
Проснулся я уже глубокой ночью — от присутствия поблизости какой-то гнетущей невидимой силы. Где-то у Катерины во дворе, среди самодельных парников и брошенных на произвол судьбы клумб из бархатцев и астр, отчётливо раздаются чьи-то шаги, неторопливые и при этом совершенно неосторожные, громкие и резкие.
Нечто ступает в темноте и скрипит по влажной от прошедшего вечером дождя почве тяжёлыми подошвами, и мысленно, сам не знаю, почему, я представляю себе высокую мужскую фигуру в длинном плаще и широкополой шляпе. Герои из "Сонной Лощины" — и во Мраморской-то глуши?
Так и остался я лежать на своей раскладушке, в оцепенении и жутком смятении, а под спиной — влажная и липкая лужа из холодного пота. В висках застучало, вместе с кровью по жилам разливается иррациональная тревога, а меня парализует, будто зажав с двух сторон концами огромной клешни страха.
Последний то отступает отливом, то хлещет по моему наполовину сонному, наполовину уже ясному разуму новыми волнами: шаги не стихают окончательно, но, как будто играя со мной, делаются сначала ближе, останавливаясь где-то у дверей в сарай, то уносятся прочь далёким и едва различимым крещендо скрипучих подошв куда-то далеко-далеко.
Затем наступает томительное, воспалённое ожидание — и таинственный гость снова оказывается слишком близко, так, что сквозь щели в деревянных стенах я могу различить его низкое, хрипящее, словно у уставшей от дикой скачки лошади, дыхание.
Всё моё существо пронзает осознание того, что этого рандеву мне вряд ли удастся избежать, и нечто скользкое, отвратительное и неотвратимое наполняет моих лёгкие вместе с паникой, а из глаз сами по себе хлещут слёзы. Биение моего сердца синхронизируется с этими шагами, то ускоряясь и делаясь громче по мере их приближения, то обрываясь с удалением поступи от злополучного сарая.
Наконец-то сумев пересилить паническое оцепенение, я медленно, движением фаланги за движением, глубоким вдохом за выдохом возвращаю контроль над собственным телом и спустя какое-то время — быть может, минуту, а может, и час — встаю и в абсолютной тьме медленно ступаю вперёд. Я пытаюсь нащупать покой среди шершавых деревянных стен, вернуть себе здравомыслие впивающимися под кожу занозами, отмахнуться руками от липких паутинных нитей сомнений, спрятаться от предчувствия беды, просто сомкнув веки...
Как пробравшаяся в хлев лисица, я осторожно, бесшумно, на кончиках пальцев ступаю вперёд, прямо к двери, закрытой на засов. Останавливаюсь у щели и припадаю к ней одним глазом, ожидая среди кромешного мрака возвращения ночного визитёра. У меня не остаётся никаких сомнений, что расстояние между мной и неизвестностью сокращается с каждым ударом моего пульса, с каждым шагом ходока.
Невидимая нога с чавкающим звуком погружается в лужу у поленницы, с визгливым скрежетом наступает на какие-то железки, а я, прикованный к малейшему шороху и будто бы вросший в землю, готовлюсь ко встрече лицом к лицу, с глазу на глаз. В мыслях молю Бога, чтобы зрачки эти не оказались вертикальными змеиными полосами или сплошной угольно-чёрной бездной с манящим блеском в необъятной глубине.
Предчувствие нашего столкновения сменяется на знание; рассудок прячется где-то на окраине подсознания, вжимаясь перепуганным щенком в черепную коробку, зато инстинкты стучат в висках зловещими барабанами и буквально вжимают лицо моё в дверь, тыча воспалённым глазом в остриё страха. Шаги из пустоты раздаются в такт пульсации крови в голове, а затем стихают, и меня ослепляет резкая, узкая полоска света, застилая весь взор сверкающим дребезжащим маревом. Становится светло, словно днём, а вместе со мглой отступает и тревога.
— Сюда, — доносится до меня женский голос, одновременно знакомый и такой далёкий; следом слышу мужской смех, низкий и грубый.
Где-то на окраине Мраморского запевает первый петух.