По многолетнему болезненному опыту Беатрис знала, как будут дальше развиваться отношения Алана и Майи. Расставшись с ней, он страдал, как верный пес, а она, сохраняя полное душевное спокойствие, ждала, не отказывая себе в удовольствиях. Она четко знала, что он возьмет ее назад, что будет умолять ее вернуться, когда она того пожелает. Две недели он будет пить, потом снова появится на работе, бледный, больной и жалкий, как призрак, как выходец с того света, отмеченный его неизгладимой печатью, но вынужденный отбывать свой срок в мире живых. Его дом — ад, и нужно лишь небольшое потрясение, чтобы он снова туда вернулся. Он снова начнет тянуть свою адвокатскую лямку, станет «умеренно» потреблять виски, что, как и всегда в таких случаях, позволит ему еще некоторое время продержаться на плаву. Он будет страдать, болеть от одиночества, она снова проникнет в каждую клеточку его тела, его души, сделает его слабым, безутешным и больным. Внутреннее одиночество, охватывавшее его без Майи, было злейшим его врагом, а для Майи — ключом к возвращению. Пока, во всяком случае, исключений не было. Он забывал гордость и чувство собственного достоинства. Она торжественно заверяла его, что изменилась, что она стала лучше, и он безоглядно ей верил, цепляясь за обманчивую надежду, и спешил навстречу следующему падению.
Она встала и еще плотнее закуталась в куртку, но это не защитило от холодного ветра, задувшего с моря. К тому же ее донимал внутренний холод, а от него не спасешься никакой шерстью.
«Хоть бы она умерла», — думала Беатрис, возвращаясь к машине. Отчаяние вызывало острую боль, притупляло ужас этого страстного желания. «Я хочу, чтобы она просто перестала существовать».
Чувствуя себя ничтожной и потерянной, Беатрис села в автомобиль. Ее терзали муки совести. Она виновата в том, что происходит. Алан — ее дитя. Она не смогла защитить его.
Домой ей не хотелось. Она сидела в машине и смотрела в ночь, опускавшуюся на остров.
Они сидели в «Старинном борделе», дешевом, каком-то плюшевом заведении, что вполне соответствовало названию, не обращая внимания на зевки и покашливания официанта, который кругами ходил вокруг них, с нетерпением ожидая, когда они потребуют счет и, наконец, уйдут. В этот поздний час они были единственными посетителями. За вечер в зал зашла еще одна пара. Они быстро поели и ушли. Франке даже показалось, что пять минут назад кто-то сделал громче музыку. Официант хотел затруднить им разговор, выжить их из ресторана.
Собственно, они и так уже не разговаривали в течение получаса. Михаэль заказал коньяк и ожесточенно крутил в руках бокал, словно желая отломить ножку. В бокале оставалась еще капля коньяка, окрашивавшая дно в золотистый цвет.
«Почему он не допивает? — недоумевала Франка. — Это повод для того, чтобы, наплевав на все приличия, продолжать сидеть здесь? Или он хочет удержать здесь меня? Он знает, до какого абсурда я могу дойти в своей вежливости. Я ни за что не встану и не уйду, если мой спутник продолжает есть и пить».
Она приняла таблетку, чтобы пережить вечер, потом села в машину и заехала за Михаэлем в гостиницу. Сначала она хотела предоставить ему выбор ресторана, но Михаэль так давно не был на Гернси, что не ориентировался в кафе, барах и ресторанах. Они поехали к гавани, припарковали машину у тротуара, и пошли по улице, разглядывая вывески. Михаэль вдруг сказал: «Смотри, вон тот ресторан называется „Старинный бордель“! Забавно, правда? Войдем?»