Немцы вошли в Россию, как горячий нож в масло. Каждый вечер Эрих громко вещал о новых победах и о новых занятых городах.
Острова в проливе мало-помалу превращались в крепость, в форпост, прикрывающий французское побережье. Немцы приводили с материка караваны, груженые строительными материалами, строили новые железные дороги и пускали в эксплуатацию старые заброшенные пути. Повсюду возникали стены, башни, подземные ходы. По улицам конвоиры вели колонны заключенных, оборванных, с изможденными голодными лицами, с застывшим в глазах страхом. С тех пор, как Гитлер напал на Россию, на острове стали появляться русские военнопленные. Среди местных жителей поползли ужасающие слухи о жестокостях, бессудных расстрелах, о людях, падавших от голода и истощения, брошенных в грязные бараки без всякой медицинской помощи. Многие из них умирали. Говорили, что на Олдерни построили концентрационный лагерь, куда свозили евреев с материка. Положение явно обострялось с каждым днем. Оккупанты нервничали и от этого становились еще более опасными.
— В России немцы побеждают, — сказал однажды доктор Уайетт за ужином, на который Мэй пригласила Беатрис. Все сидели в маленькой уютной столовой. — Пока у них все идет хорошо, но они ведут теперь войну с сильным противником, и скоро начнут выдыхаться.
Люди говорили о бомбежках Лондона, и многие жители острова тревожились за своих близких, бежавших в Англию. Как и прежде с родиной не было никакой связи; просачивались лишь смутные новости, слухи и сплетни.
Говорили, что люди в Лондоне перестали спать по ночам. Они сидят в подвалах и бомбоубежищах, а на улицах рушатся их дома и горят целые кварталы. Детей вывезли в сельскую местность, много погибших.
«Может быть, мама и папа тоже уехали в сельскую местность», — с надеждой думала Беатрис.
Эрих стал все чаще отлучаться из дома — на несколько дней, а иногда и на неделю-две, не предупреждая ни Хелин, ни Беатрис. Ездил он во Францию, но никогда не рассказывал, чем он там занимался. Хелин предполагала, что он надзирал за доставкой из Франции строительных материалов — в первую очередь, железобетона. Беатрис каждый раз облегченно вздыхала, когда Эрих уезжал. В такие дни она могла чаще бывать у Уайеттов, и хотя ей теперь было неинтересно с Мэй, она все же с большим удовольствием проводила время в семье английского врача, чем в обществе вечно недовольной и хныкающей Хелин. Она, правда, всегда пыталась уговорить Беатрис остаться дома, но прямо, как Эрих, ничего ей не запрещала. Беатрис чувствовала себя свободнее, и даже несколько раз оставалась ночевать в доме Уайетта, и Хелин не могла требовать, чтобы девочка выходила на улицу в комендантский час.
Осенью и зимой депрессия Эриха становилась все хуже и хуже, достигая апогея к двадцать четвертому декабря, ко дню его рождения. По немецкому обычаю Рождество надо было справлять в сочельник, с елкой, свечами и канителью. Пьер и Виль принесли елку и поставили ее в гостиной, а Хелин и Беатрис днем принялись ее украшать. Эрих уединился в спальне и целый день не показывался на глаза. Хелин, наконец, занервничала и послала Беатрис посмотреть, что делает муж.
— В конце концов, сегодня день его рождения, а он еще не распаковал свои подарки, и, кроме того, надо порезать торт. Скажи ему, чтобы он пришел.
— Почему бы тебе самой его не позвать?
У Хелин был вид испуганного кролика.
— Я не знаю… В день рождения он становится каким-то… Может быть, ты?..
«В конце концов, это ее муж, — раздраженно подумала Беатрис, поднимаясь наверх. — Почему она всегда подставляет меня, когда хочет что-то ему сказать?»
Эрих не отреагировал на стук, но дверь была открыта, и Беатрис, в конце концов, просто вошла в спальню. В нос сразу ударил сильный запах спиртного, облако витавшего в комнате виски было, кроме того, пропитано мерзким запахом пота. Эрих стоял у окна, созерцая ранние зимние сумерки, неотвратимой чернотой опускавшиеся на сад. Свет Эрих не включил, но в комнате можно было различить очертания мебели.
— Беатрис? — спросил он, не обернувшись. — Это ты?
— Сэр, мы хотели бы знать, не спуститесь ли вы в гостиную. Хелин хочет порезать торт.
— Какое мрачное время года, не правда ли? — он не ответил на вопрос Беатрис и не обернулся. — Темно, холодно. Ты заметила, что весь день на небе не было ни одного просвета? Только тяжелые серые облака. День, который никогда не будет светлым. Утренняя темнота переходит в темноту вечернюю. Места для света не остается.