Я поморщилась.
— Он мне не жених.
— Неважно. Ему задолжать — так он из лап не выпустит, пока весь долг с процентами до последней четверти змейки не выжмет. А Северский хоть чужие долги не забывает, но и свои помнит. Значит помнит, что председателем дворянского совета его сделали не для того, чтобы он свои карманы набивал — впрочем, он и так в золоте купаться может, — а чтобы жизнь в нашем уезде лучше делалась, в интересах державы нашей. И сделали его председателем члены совета, к которым и ты сейчас принадлежишь. Так что можно сказать, будто и он тебе должен.
Я с сомнением покачала головой. Марья Алексеевна добавила:
— К тому же и ты ему свою благодарность покажешь.
— Он берет взятки?
Почему-то эта мысль была мне неприятна, Северские мне понравились, и разочаровываться не хотелось.
— Ты, Глашенька, взятки и благодарность не путай. Вот, скажем, затеялся князюшка о том годе сахар из свеклы добывать. Пока завод строили, немало мастики на воске перевели, и очень уж он сокрушался, что мужики-бортники цены на воск задрали так, что пришлось из соседнего уезда возить.
— Поняла, — медленно проговорила я, в который раз чувствуя себя безмозглой девчонкой рядом с этой женщиной. Потом сообразила еще кое-что.
— Сахар из свеклы, говорите?
— Да, кто бы мог подумать, а ведь получилось. Привилегию на этакую диковинку получил.
— И свеклу он, конечно, сам выращивает? Из своих семян?
— Как и все.
А чтобы были семена, нужно опыление.
— К чему ты об этом? — полюбопытствовала генеральша.
— Похоже, я в самом деле могу его отблагодарить, и не только продавая воск по-соседски. Но надо подумать.
— Подумать всегда полезно. А что до взяток… — Она вздохнула. — Опять же, не путай плату за покрытие злодейства или, скажем, за то, чтобы барку с солью потопить, соль до того продав, — и признательность за труды. Канцелярист в столице жалования имеет двести отрубов в год, а чтобы там жить хоть как-то, нужно не менее трех тысяч в год. Вот и идут все с подарками, понимая, что иначе чиновнику не выжить. А ведь у них семьи.
— Как будто их кто-то заставляет работать канцеляристами, — не удержалась я.
— Милая, так по закону, еще в прошлом веке принятом, дети канцеляристов ни на какую службу, кроме гражданской, поступать не могут.
Похоже, мне надо поставить свечку местному богу за то, что я оказалась дворянкой. Как бы я ни ворчала на дурацкий этикет, он все же лучше подобного бесправия.
— Хотя бывают и настоящие мздоимцы, конечно. Наш прежний исправник, говорят, целое состояние на вымогательстве сколотил. Да немного оно ему помогло, когда удар хватил. — Она похлопала меня по руке. — Не бери в голову, милая. Я подскажу, где надо.
— Да как же не брать в голову! — возмутилась я. — Ладно привилегия, могу и без нее обойтись, но мне еще в губернский суд прошение писать.
— Зачем?
— Чтобы вводный лист получить.
Марья Алексеевна открыла рот. Закрыла.
— Господи, прости мою душу грешную, еще земля на могиле Граппы, чтоб ей на том свете икалось, не осела. — Она осенила себя священным знамением. — Но ведь ни стыда ни совести, видать, у нее под старость лет не осталось. Как всем пела, будто о сироте радеет, а сама даже о главном не позаботилась. Вот уж воистину своя родня хуже чужой вражины бывает. Карга старая, чтоб ее на том свете на сковородке… — Она осеклась. — Прости, Глашенька. Я знаю, как ты тетушку любила. И за то прости, что я вовремя не разузнала, что да как, подруге поверила.
— Не за что, Марья Алексеевна. Вы и без того очень мне помогаете.
— Значит, начнешь с прошения в суд. Но и про привилегию забывать не стоит. Судейские дела медленные, так что нечего время терять. Сегодня же и напишешь.
Я кивнула. Но сперва надо выпроводить гостей.
2
На крыльцо вышли Нелидов — тот молодой человек, что явно очаровался Варенькой и она сама. В паре шагов за ними следовал Стрельцов.
Еще накануне вечером графиня успела пошарить по сусекам и раздобыть трость из темной вишни с латунным набалдашником в виде орлиной головы и латунным же наконечником. Я спросила, не слишком ли рано она отказалась от костылей, но девушка только отмахнулась: «Нога почти не болит, и так куда изящней, чем скакать на костылях, будто древесная жаба».
В самом деле, с тростью Варенька передвигалась, хоть и прихрамывая, но изящно, а сейчас, когда она шла рядом с молодым человеком, в походке и выражении лица появилось нечто трогательно-беззащитное, словно легкая дымка уязвимости, провоцирующая немедленно о ней позаботиться. Ее губы слегка подрагивали при каждом шаге, а глаза, широко распахнутые и блестящие, создавали впечатление мужественного преодоления нестерпимой боли. Варенька чуть заметно наклонялась к спутнику, будто ища опоры, но не позволяя себе ею воспользоваться — идеальное сочетание аристократической стойкости и женской хрупкости, перед которой не устоял бы ни один мужчина.