Политработник стрелкового батальона сосредоточил тогда свое внимание на очень важном участке работы. В сознании и в сердцах людей нужно было возбудить чувство боевого порыва, взвести те моральные пружины, которые движут атакой, делают ее мощной и неудержимой.
Быстро находить, определять точку приложения сил в любой сложившейся обстановке умели все политработники, которых я знал на фронте. Иначе они не могли бы оставаться политработниками - так я понимаю. Их партийное влияние ощущалось постоянно, а где-то в «узком» месте, в какие-то решительные минуты достигало высшего накала.
Бои на Видземской возвышенности в августе 1944 года оставили в памяти немало таких примеров.
Коммунисту гвардии лейтенанту Копейкину была поставлена задача: двигаться взводом впереди наступающих подразделений, стремительно маневрировать, наносить противнику внезапные удары. Подобный способ боевых действий - на острие атаки, - зародившийся и хорошо прижившийся в нашей части, обеспечивал общий успех, но вместе с тем являлся очень сложным и опасным делом. Стоило этой горстке смельчаков ошибиться в маневре, ввязаться в затяжной бой, как враг тут же уничтожит ее, сдавив своими боевыми порядками, как жерновами.
Время выдвижения назначалось перед рассветом. Замполит полка подполковник Г.Шварц в темноте по-пластунски проник на позицию взвода - иначе не дошел бы: снайперская пуля или пулеметная очередь боевого охранения немцев могла прервать его путь на каждом шагу. Политработник прибыл во взвод за час до боевой вылазки, зная, что там уже никто не спит. И провел этот час с солдатами. Большое значение имел сам по себе тот факт, что гвардии подполковник прошел к ним столь опасным путем - храбрость старшего начальника придает смелости всем остальным. К тому же в беседе с солдатами гвардии подполковник нашел для каждого нужное слово, задорное и доброе. Товарищам, которые накануне подали заявления в партию, он сообщил, что они идут в бой коммунистами.
Когда наступила определенная приказом минута, подполковник негромко скомандовал:
- Вперед, гвардейцы! Весь полк смотрит и надеется на нас.
Один за другим солдаты покинули окоп, скрылись из виду в предрассветной дымке.
Где стремительными бросками, где переползая через простреливаемые участки местности, взвод просачивался в боевые порядки противника, и то в одном месте, то в другом, как вспышки молний, засверкали огневые вихри.
Младший сержант Мирошников вывел отделение к перекрестку дорог и, оседлав его, атаковал группу противника, скопившуюся в роще. Ракетой младший сержант дал целеуказание нашим артиллеристам. И сейчас же вздыбились в роще и по склону высоты черные султаны взрывов. Лейтенант Копейкин, воспользовавшись этим, подтянул другие отделения. Гвардейцы под прикрытием артогня проскочили открытую местность, очутившись перед самыми брустверами вражеской траншеи. Вслед за разрывом последнего снаряда взвод Копейкина с криком «ура» внезапно атаковал гитлеровцев и сбросил их с высоты.
Маневр и удары взвода подействовали на противника ошеломляюще, вынудили его кое-где отойти, раскрыть свою систему огня. Это во многом помогло наступавшим вслед ротам гвардии старших лейтенантов Киреева и Самсонова.
В самый разгар боя замполит подполковник Г.Шварц нашел возможность переслать во взвод, действовавший на острие атаки, коротенькую записку:
«Дорогой товарищ Копейкин! Своим мужеством и подвигом ваши гвардейцы и вы лично воодушевляете весь полк, который в эти часы развивает успех наступления. Вперед, коммунисты! Вперед, товарищи гвардейцы!»
Несколько строчек, начертанных карандашом на листке бумаги, простые слова… Записка, однако, побывала в руках у каждого солдата взвода, когда залегли под огнем противника. Потом она вернулась к Копейкину, измятая и забрызганная чьей-то кровью. Лейтенант хранил ее в своей планшетке до конца войны.
Умное, строгое и доброе слово - сильнейшее оружие политработника - на фронте действовало безотказно.
Иногда мне приходилось быть невольным свидетелем бесед замполита, порой сам он, доверительно советуясь, пересказывал мне состоявшийся разговор. А вот некоторые записи, сделанные моим фронтовым другом журналистом М.Шумиловым о батальонном политработнике гвардии капитане Иване Бирюкове.
«- Товарищ гвардии капитан, разрешите обратиться по личному вопросу?
- Слушаю, товарищ Никонов.
- Беда у меня, товарищ гвардии капитан, ох беда какая горькая!
- Только без этого, Никонов! Отвратительно наблюдать, когда мужики или целуются друг с другом во хмелю, или плачут, размазывая кулаками слезы по щетине.
- Есть… Не буду.
- Ну вот. Теперь продолжайте.
- Пришло письмо из дому. Ребята кричат: танцуй! А я вижу по адресу, что чужой рукой оно писано, так и врос ногами в землю. И точно: соседи сообщают. Померла моя жена, осталось двое детишек: Кольке восьмой год, Надюше пять. Мне бы домой хоть на недельку, товарищ гвардии капитан. Только деток присмотрю и мигом назад.
- Н-да…
- Помрут сиротушки в голоде, в холоде, товарищ гвардии…
- Опять слезы? Возьмите себя в руки, Никонов, а то с вами разговаривать невозможно.
- Слушаюсь.
- Сразу скажу вам, товарищ Никонов, что никто с фронта отпустить не сможет - ни я, ни наш командир, ни даже сам комдив генерал Стученко. Тем более сейчас, когда начинается новое наступление. Сейчас, между прочим, вам и не проехать в тыл: войска движутся вперед, все дороги забиты - против такого течения не попрешь!
- Я бы проскочил, отпустите только…
- Насчет побывки вопрос отпадает, товарищ Никонов.
- Тогда разрешите идти?
- Теперь погодите. Давай-ка закурим да потолкуем маленько.
- Об чем толковать тогда…
- Тогда, то есть теперь, послушайте. Вопрос этот не совсем личный, как вы говорите. Беды и горя на нашей земле сейчас много. Весь советский народ переживает. И деревня ваша, - на Тамбовщине, говорите? - она ж не безлюдна. Дайте мне адрес, я напишу от себя соседям, в правление колхоза напишу, чтобы присмотрели детей, помогли. Хотя уверен, что и без этого люди не бросят на произвол семью фронтовика. Но напишу, сегодня же, сейчас напишу! А нам с вами тем временем надо врага бить покрепче, чтобы поскорее разгромить его окончательно. Воюем с вами уже вон где, не так далеко до победы. Каждый из нас должен понимать и чувствовать, что здесь, на фронте, решается судьба Родины. А это превыше всего, товарищ Никонов.
- Выше этого ничего быть не может, товарищ гвардии капитан!»
Вот второй разговор, состоявшийся между двумя офицерами в минуту откровения, что часто случается перед боем.
«- Задачу уяснил, Копайгородский?
- А к чему мне о ней много знать? При всех вариантах у Ваньки-взводного одна задача: без оглядки вперед.
- Не паясничай!
- А ты не донимай - без того тошно!
- Ничего, злее будешь. Для боя такое настроение самое подходящее. А то раньше ты, когда ротой командовал, вел себя, гм… очень смиренно. Роте форсировать реку приказано, а она во главе со своим командиром разлеглась на бережку, как на пляже.
- Кто старое помянет, тому… Знаешь пословицу?
- Я не о старом, я о ближнем будущем: меня интересует, какие гвардии старший лейтенант Копайгородский выводы сделал и как он думает действовать, когда атака начнется.
- Пусть гвардии капитан не беспокоится: взвод будет идти не последним.
- А что касается выводов?
- А это одного меня касается - другим, думаю, не больно.
- Очень даже больно!
- Режущую иль сдавливающую боль ощущаешь?
- Повторяю: не паясничай!
- Лучше прекратить нам такой разговор.
- Нет! Поговорить давно нужно. Скажи откровенно: до сих пор носишь в душе обиду на начальство за то, что отстранили тогда от командования ротой?
- Да что там… Не обиду в душе, гранату на поясе ношу я.
- А посерьезнее?
- А честно говоря, на кого ж мне обижаться за то, что на форсировании духу не хватило? Только на себя.
- Слышу речь не мальчика, но мужа! Должен, правда, сказать, что не один Копайгородский виноват. Подчиненные его, особенно второй взвод, тоже пасовали перед переправой. Командирская нерешительность мгновенно передалась людям - ты это заметил?