— При одном условии…
— Уже условия? У вас, что же, нет доверия?
— Поставьте себя на моё место, месье! Всё это мне казалось безнадёжным и теперь всё так внезапно, что я почти не в состоянии поверить… Единственное, в чём я не усомнился бы, — это создание такого объединения, где предоставляемые вами огромные средства будут находиться под скрупулёзно честной опекой. Не думайте, однако, что во мне говорит только гордость. Я думаю, что порядочные люди ещё существуют: к сожалению, недостаток этих необходимых средств в том, что они обречены оставаться в распоряжении незавидных посредственностей и поэтому иногда попадают в нечестные руки! Моё условие другого порядка: я требую, чтобы мой голос имел силу закона в том, что касается методов работы и архитектуры строительства.
— Но ведь это вполне естественно, конечно!
— Тогда я согласен.
В первый раз человек с белыми волосами протянул, не говоря ни слова, руку «Месье Фреду». Тот же не смог ничего прочитать в ясном взгляде своего посетителя и, оставшись один в своём кабинете, с некоторой тревогой спрашивал себя, выражали ли его проницательные глаза доверие или подозрительность.
Главный редактор перевернул последний листок из репортажа своего подчинённого. И тотчас взял телефонную трубку:
— Алло? Моро?… Я хочу продолжения!
— Какого продолжения?
— Ну этого, вашего репортажа о том полоумном!
— У меня его нет.
— Как?
— То есть я ещё не написал его.
— А почему?
— Я не мог отыскать двух наиболее важных действующих лиц: прекрасную Эвелин и Дюваля, бригадира строительства. Только они могут мне дать необходимые сведения, чтобы написать продолжение, которое стояло бы на ногах.
— Но нужно их найти, дружище!
— Это не так легко, дорогой господин Дювернье… Женщина вот уже четыре года как бесследно исчезла… Что касается бригадира, то у меня очень слабая надежда встретиться с ним завтра…
Шеф услышал гудки. Он встряхнул аппарат: Моро повесил трубку.
В противоположность своим предсказаниям; главный редактор спал очень плохо в эту ночь, и, когда его сморил; наконец, сои, то с этим начался один странный кошмар: он видел собор в ультрасовременном стиле, созданный одним художником-архитектором, Который имел лицо Моро и настойчиво просил денег, чтобы помесить их в кружку для пожертвований, находящуюся под статуей Святого Мартьяля… Огромная фигура святого, некий робот, каменный рот которого открывался через регулярные интервалы, повторял одну фразу, всегда одну и ту же:
— Дювернье, вы не очень умны. Рабирофф умнее: он уже понял, сам, что он может извлечь из моего собора…
СТРОИТЕЛЬСТВО
Моро только что проник в единственное место, где у него, был какой-то шанс встретить главного компаньона и преемника Андре Серваля: это было кладбище Банье. Расспросив одного из сторожей о погребениях, которые должны были состояться в этот день, он вышел на центральную аллею. Он шёл, бросая время от времени взгляд на надписи, банальность которых приводила в смущение. Впервые с момента, как он занялся этим репортажем, походившим скорее на расследование, он мог поразмышлять.
Аллеи кладбища были пустынны. Лишь приглушённые шумы напоминали о существовании города: стояла почти абсолютная тишина. Несколько воробьёв и парижских голубей перепрыгивали с места на место вокруг могил, одни из которых, почти совсем заброшенные, были покрыты мхом, заросли травой… Другие, в противоположность им, казались слишком цветущими и создавали впечатление, что богатые фамилий — их имена были начертаны в знак услужливого предоставления их места на кладбище — обращались к организациям, специализировавшимся: на ежемесячном украшении могил и надгробий, перед которыми никому из живущих не приходило в голову преклониться в почтении. «Почему во Франции люди посвящают так мало времени культу своих умерших? — спрашивал себя журналист. — Почему они превращают эти места вечного успокоения в зловещие некрополи? Почему они в этом не последуют южноамериканцам, кладбища которых всё-таки веселей?»
Как-то во время работы над репортажем в Чили он открыл для себя, что в этой молодой стране кладбища являются местами прогулок, куда приходит весь город в воскресенья и в праздничные дни. Культ мёртвых там пронизан весельем, наполнен солнцем: дети играют возле могил, по аллеям прохаживаются студенты, читая стихи, а влюблённые обмениваются нежными признаниями в тени склепов. Какая-то удивительная поэзия счастья витает здесь над каждым некрополем: ушедшие из жизни не должны чувствовать себя забытыми, потому что живые продолжают приходить к ним и обращаться в самые важные моменты своей жизни. Моро даже написал тогда статью на эту тему, но редакция газеты где он в то время работал, отказалась её печатать под предлогом что французский читатель будет шокирован тем, что кладбище не обязательно может быть печальным местом.