Моро подошёл к макету, чтобы внимательно рассмотреть его.
— Много было макетов, — говорил Дюваль, — но ни один полностью не удовлетворял Андре Серваля до того, как он остановил свой выбор на этом всего за несколько дней до смерти. Мы все работали над этим уменьшенным сооружением: каждый из нас внёс в него технические знания по своей специальности. Как вы находите ансамбль?
— Изумительно! Очень современно, к тому же в очень хорошем вкусе. Красиво, месье Дюваль… очень красиво! Даже кажется, что это произведение — проявление определённого нового стиля.
— Это только производное из всего набора существующих стилей. То, что по привычке и неправильно называют «современный стиль» — это только совокупность многих попыток (из которых некоторые интересны), сделанных в стиле, поиск которого ещё продолжается. Вспомните, как быстро устарел стиль «декоративного искусства»: он уже не выдерживал критики спустя два или три года! Нельзя трактовать нашу эпоху как современный стиль, так как он исходит из архитектуры Готики, Ренессанса и всех эпох, что затем последовали до периода Людовика-Филиппа… И поскольку великой мечтой Андре Серваля было оставить для будущих веков монумент, представляющий наше время, ему нужно было использовать самое талантливое из всего того, что сделано или испробовано в этой области в течение последних лет самыми видными архитекторами. У вас перед глазами, в уменьшенном виде, плод этого труда…
Этот собор уже готов, по крайней мере в наших умах, образ классического искусства. Андре Серваль имел обыкновение часто повторять нам: «Нужно, чтобы это творение, как и те античные греко-романские, оставило в грядущих веках прекрасные руины. Как вы думаете, будут ли очень эстетичными остатки современных конструкций, которые сводятся к нескольким цементным блокам, скреплённым железной арматурой?»
— Он тысячу раз был прав… Но где и как вы с ним познакомились?
— С того времени, как Андре Серваль заключил финансовый договор с Рабироффом, он на время был избавлен от тяжёлых финансовых забот и жил лишь одним желанием: как можно скорее найти основных сотрудников. Именно в это время он обегал всю столицу в поисках Родье, Дюпона, всех других, которых вы уже повидали, и меня самого. Он находил каждого из нас зарабатывающим на жизнь унылым трудом. Родье — у фабриканта серийной мебели. Дюпон — в гараже Сент-Уана… А я выполнял скромные функции бухгалтера в компании «Электрисите де Франс».
— Профессия, которую вы вынуждены были покинуть, чтобы полностью посвятить себя административной организации строительства, тогда как ваши товарищи могли продолжать зарабатывать на жизнь своей работой?
— У них также было обязательство оставить свои вспомогательные профессии в день, когда начнётся активное строительство собора.
— И именно на своём чердаке на улице Вернэй Андре Серваль начал подготовительные работы?
— Да. После того как он нашёл себе основных товарищей по работе, он собирал их в этой мансарде, где вы уже побывали и единственным украшением которой был этот макет. Вам не кажется, что он ещё несёт на себе отпечаток духа своего создателя? Разве это невозможно, чтобы он продолжал витать вокруг макета?… Эта мысль придаёт мне терпения и решимости нести непосильное бремя, которое Серваль возложил на меня.
— Часто ли он вас собирал у себя на чердаке?
— Мы были уверены, что всегда сможем его там найти, как командующего, который управляет большим сражением со своего поста, иногда очень отдалённого от места операции. Именно там он подолгу обдумывал в тишине и одиночестве те важные решения, которые должен был принять. Когда я и мои товарищи чувствовали себя охваченными отчаянием и обескураженными размахом того колоссального труда, который собирались взять на себя, мы приходили к нему.
Он ставил нас в круг около подставки, на которой помещался этот макет, являвшийся символом нашего союза и нашего труда… Затем он начинал говорить с большой проникновенностью и мягкостью, но и с твёрдостью. Никогда он не произнёс ни слова в гневе; тон его голоса всегда оставался ровным и взвешенным. Чистоту его речи можно было сравнить лишь с простотой его существования. Чем больше мы его видели, тем больше понимали, что только напряжённая внутренняя жизнь его давала плоды таких великих социальных свершений. В контакте с ним мы могли оживить в себе тот огонь чувства Прекрасного, который с течением времени мог в нас угаснуть. Когда он догадывался, что мы в большой тоске и смятении перед тем, что нам предстоит совершить, он говорил нам: