— Он был не слишком храброго десятка!
— Я другого мнения… У меня, напротив, впечатление, что этот человек проявил некоторое мужество… Теперь станьте ближе: нет необходимости, чтобы ваши добрые друзья меня услышали… Некоторые из них наверняка в этот момент приникли ушами к двери. Скажите мне: не приходилось ли вам случайно слышать чего-нибудь хорошего о некотором ломбарде?
Человек побледнел:
— Работа Рабироффа?
— Мне удалось вычитать между строками его завещания: Это побуждает меня повторить, что вы мне должны выложить двадцать миллионов в течение восьми дней. Я подожду. Вы будете не единственным, впрочем, если эта мысль может вас утешить! Каждый из ваших сотоварищей по канувшему в Лету «Обществу по Разработке Собора Сен-Мартьяль» сделает то же самое. Таким образом мы возвратим в кассу предприятия сто двадцать миллионов.
— И где же вы найдёте ещё пятьсот восемьдесят, чтобы дополнить сумму в семьсот миллионов, которую вы провозгласили?
— В портфелях или сейфах доброй полусотни почтенных джентльменов, имена, адреса и родословные которых доверительно передал мне всё тот же Рабирофф… Как видите, я прав в том, что не теряю надежды присутствовать при закладке первого камня моего собора! Я неисправимый оптимист.
— А если я вам не найду этих денег?
— В таком случае…
Андре Серваль приблизился к своему посетителю и в течение целых двух минут что-то говорил ему негромким голосом. Когда он закончил, Бенарски проговорил, будто на что-то решившись:
— Хорошо. Я подумаю, как собрать эту сумму.
— Убеждён, что вам это удастся. Вы ведь очень умный человек, месье Бенарски!
Андре Серваль уже открыл дверь. На лестничной площадке финансиста встретили пристальные вопросительные взгляды его «друзей».
— Красфельд, он тебя ждёт, — сказал Бенарски, затем добавил: — делай, как я. В данный момент лучше заплатить ему. С этим красавцем мы рискуем попасть в скверную историю. Но терпение! Он ещё попадётся в наши сети…
Переговоры Андре Серваля с Красфельдом были, может быть, ещё короче. Выйдя, тот только сказал:
— Ты, Роймер!
Один за другим, все они прошли через чердак. И было это похоже на странную исповедальню, где приносились покаяния, но не давалось прощения.
Спустя неделю у Андре Серваля уже было сто двадцать миллионов. Он тотчас же вызвал Дюваля:
— Я принял решение единолично распоряжаться всеми финансами, к которым в ближайшее время прибавятся ещё новые суммы, что я должен получить от других господ такого же рода, что и наши финансисты. Вы поможете мне в деле управления этими фондами, поскольку я пришёл к выводу, что сохранить состояние намного труднее, чем его получить! К счастью, мне удалось понаблюдать в последнее время за нашими мнимыми «финансистами». Это люди ловкие и хитроумные, но бессовестные и неразборчивые в средствах. Нам нужно попытаться действовать так же умело, но оставаясь, честными. Наши капиталовложения будут более долгосрочными, но зато более надёжными. Хотя мы и не пойдём на спекуляции, я не буду колебаться при размещении капитала под быстрый рост, что для нас необходимо при развёртывании масштабных работ. И полагаться мы должны только на себя! Слишком часто строительство храмов предпринималось без наличия у строителей готовых фондов. Именно поэтому некоторые из таких благородных начинаний часто увязали в плачевных перипетиях, и, как следствие, многие церкви стоят ещё незавершённые. Припоминаете, с какими трудностями столкнулся незабвенный кардинал Вердье перед войной? Чтобы строить, необходимо иметь веру, но этого ещё не достаточно…
И Андре Серваль, не откладывая, принялся за свою своеобразную финансовую кампанию: он ходил от банкира к банкиру, от биржевого зайца до биржевого зайца, от «бизнесменов» до «управляющих» имуществом. Имя за именем и адрес за адресом он следовал списку, начертанному рукой Рабироффа. Тот не ошибся: все, кому человек с седыми волосами нанёс визит, оказывались или великими аферистами, или колоссами на глиняных ногах, рассыпавшимися перед неумолимой волей честного человека.