— А почему бы не этим ангаром для прихожан Сент-Оноре в Эйло?
— Он во всяком случае имеет то достоинство, что в нём красочно и светло.
— Свет и красочность только подчёркивают его уродство…
— А ваши статуи? Какими они будут? Не упускайте из виду, что верующий человек привык к «своим», знакомым скульптурам, иначе он будет сбит с толку. Ему нужны голубой пояс Лурдской Божьей Матери, монашеская ряса каштанового цвета маленькой сестры Терезы, кровоточащее тело Святого Себастьяна… Наиболее важным доводом в пользу такого архитектурного творения, как ваше, будет пробуждение и возвеличение набожности людей. Вам вряд ли удастся этого прямо добиться, не разбив себе лба. Для среднего верующего нужны краски, картинки, гравюрки, прочая мишура…
— Кого вы называете средним верующим?
— Девяносто девять процентов из тех, кто приходит под своды храмов.
— Вот уже несколько лот, как у пас во Франции средний человек вымирает во всём: и своей личной жизни, в работе, в своих устремлениях и мечтах, даже в своей вере… Необходимо вывести его из той трясины, в которую повергла его духовная лень и уныние, и я не склоняюсь к мысли, что этого можно достигнуть при помощи стиля рококо, который подходит ко всему! Нужен стиль более сильный, более чистый, более выразительней, если хотите…
— Дорогой господин Серваль, боюсь, мы с вами никогда не придём к согласию! Сколько уже времени я пытаюсь вас убедить, склонить к более рациональной концепции, приближённой к верованиям людей. Вы же не хотите ничего понимать! Вы не сможете навязать толпе свой образ мыслей, но зато она внушит вам свой, поверьте мне! Многолетний опыт священства позволил мне понять, что намного легче направлять души, нежели ими управлять! Но всё равно, мне кажется, чем больше я узнаю вас, тем больше вы кажетесь мне очень своеобразным человеком!
И всякий раз, собираясь уходить, священник повторял уже на пороге:
— Очень своеобразным человеком… Этаким гигантом, у которого иногда проявляется детское простодушие…
Во Франции этого нового послевоенного периода, казалось, не было нужды в строителях соборов. Достаточно было тех тысяч и тысяч рабочих, которые трудились на повсеместных бесчисленных стройках, прежде всего возводя жилые дома. А строительство духовного объекта, кажется, откладывалось на неопределённый срок… Андре Сервалю не удалось завершить сбор необходимой суммы отправного капитала: размещение уже собранных трёх миллиардов и доходы с них давали ему только возможность содержать свои цеховые объединения, но ему нужны были ещё семь миллиардов, чтобы наконец вплотную подойти к торжественному событию закладки первого камня. И тем не менее! Человек с седыми волосами знал, что. когда его не станет в этой стране, он всё- таки оставит ей такое достояние, которое никакая другая страна не сможет похитить у неё: Дух, который есть единственный творец идей, вдохновляющих поэтов на создание романтичных строф, способных возвысить душу, дающих живописцу дерзновенно завершить набросанное на полотне произведение и музыканту способность творить возвышенные гармонии… Что ещё он может оставить этой многострадальной Франции кроме своих духовных, интеллектуальных и художественных сил?
И именно потому, что его страна находилась в такой нужде, он чувствовал, как внутренний огонь всё больше его пожирает. Этот неутомимый борец знал, что именно теперь больше чем когда бы то ни было необходимо построить собор и воплотить свой замысел. Как-то в разговоре в Рабироффом он упомянул, что народы возводят храмы Высшему Божеству либо во времена бедствий, либо в эпоху процветания. И базилика Сен-Мартьяль выйдет из этого послевоенного времени.
У Андре Серваля возникла потребность осмотреть собор Сакре-Кер на Монмартре, который также символизирует собой непоколебимую веру страны в своё предназначение.
Он выбрал для этого позднее послеобеденное время, когда воздух становился мягким, и взобрался по широкой лестнице, ведущей на площадку белоснежного собора.
У его ног раскинулся Париж, грандиозный и мистический, в расплывчатых сероватых сумеречных тонах. Почти со всех сторон на горизонте, куда достигал его взгляд, самый красивый из всех городов был, словно поясом, окружён колоннами чёрного дыма, который поднимался к небу, свидетельствуя о существовании грязных пригородов с их чудовищными заводами и с их нищетой! И всё-таки эта панорама казалась прекраснейшей в мире! Невнятный шум большого города (в котором уже ощущалась усталость, несмотря на рокот интенсивного уличного движения) долетал сюда уже приглушёнными звуками, чтобы совсем умереть у подножия собора, который возвышался незыблемый, далёкий от этого вечного людского движения и в то же время свидетельствующий о гениальности человека, создавшего его… Андре Серваль подумал, что настоящим чудом было то, что собор не затронули воздушные бомбардировки в годы между 1940 и 1944. Воздавая благодарность за это небу, он думал, что даже дыхание смерти и разрушение не смогли бы помешать возрождению этого святилища из пепла уже в новом виде. И снова ему на память пришли слова Ницше: «Для того, чтобы возник один храм, необходимо, чтобы один храм исчез…»