И зодчий принял решение сначала собрать семерых своих прямых сотрудников на улице Вернэй, чтобы им объявить, что строительство базилики Сен-Мартьяль выходит наконец из подготовительной стадии и вступает в стадию собственно постройки. Накануне того важного совещания, которое было назначено на следующий день в девять часов утра в мансарде, человек, плечи которого должны были вот-вот принять на себя гигантскую моральную и финансовую ответственность за строительство, поздней ночью совершал прогулку по берегам Сены. Была июньская ночь, очень тёплая, с усыпанным звёздами небосводом.
Андре Серваль прошёл вдоль книжных лавок букинистов, закрытых в этот час… Он продвигался медленно, но имел определённую цель: миновав площадь Сен-Мишель, он последовая к набережной Монтебелло, где и остановился. Каждую ночь, с того времени, как он держал в мыслях свой проект, он приходил сюда, чтобы облокотиться на парапет, на одном и том же месте, в созерцании Нотр-Дам де Пари…
Этот церковный собор очаровывал, тревожил ого… Он знал его малейшие архитектурные детали. Изучив его от самых вершин башен до склепов, он продолжал смотреть на него каждый вечер. Никогда он не возвращался в мансарду на улице Вернэй, не сказав «добрый вечер» Нотр-Дам. Для него это было вдохновляющей необходимостью. В зависимости от его духовного состояния в этот вечер или работы, которую он выполнял днём, собор принимал, в своём удивительном немом величии, самые разнообразные аспекты: он больше не был только лишь собором Нотр-Дам, который видел сейчас Андре Серваль, — все церковные соборы, которые он посетил и изучил, предстали перед ним как одно целое. Собор Парижской Богоматери становился по очереди собором Богоматери Шартра или же собором Богоматери Руана с их своеобразием и индивидуальной красотой. И в этих мечтаниях реальные контуры растворялись, уступая место тем, которые зодчий хранил в воображении для своего святилища. Порталы, стрелки сводов, контрфорсы перестраивались в его творческом мозгу, и в итоге возникала на этом самом месте базилика Сен-Мартьяль. Она поднималась, сияющая и ликующая. Все древние соборы затушёвывались перед ней, а человек в это время наслаждался своей победой, вдыхая лёгкий бриз, гулявший по излучинам Сены.
Ночь была такой ясной, что наш мечтатель мог различить малейшие части южного фасада этого восхитительного здания, ему казалось, что он слышит даже стук сердца Иль-де-Франс… Он знал, что собор никогда не засыпает, потому что должен непрерывно бодрствовать над отдыхающим городом.
Андре Серваль видел, как этот огромный корабль изменялся в зависимости от погоды: ноябрьские дожди и весенние невзгоды наносили местами тонкое покрытие на потемневший от времени камень, а декабрьский снег укрывал речные берега, и весь остров Ситэ казался погрузившимся в глубокую белую летаргию… Он любил смотреть, как перед его взором над облаком из белых хлопьев всплывали прямоугольные башни собора под мелодичный новогодний перезвон колоколов Парижа… Радостная симфония, переходящая в звуки тяжёлого колокола, чтобы собрать колеблющиеся массы людей на проповедь Великого Поста, и вновь становящаяся весёлой в день Пасхи, сообщая парижанам, что наконец она вернулась из Рима и что пора уже приветствовать первые апрельские почки па деревьях…
Как он, поэт, был прав, когда уверял Эвелин, что его возлюбленная из камня жива. Она жила в образе Нотр-Дам, но в ней воплощалось больше очарования, потому что она была как молодая невеста!
С места своих мечтаний он всегда направлялся к набережной Конти. Проходил перед Институтом, купол которого в сиянии лунного света казался почти прекрасным… Но могло ли это взволновать человека, витающего в облаках своих грёз?
Теперь он прошёл по улице Мазаринов, которую любил из-за её тишины… Он не смог противостоять искушению посетить узенькую улочку Изящных Искусств, пройдя на неё через улицу Бонапарта. И здесь он неожиданно оказался перед решёткой ограды школы, где, когда ему было только двадцать лет, родилась «его» идея. Но в эту ночь, которой он сейчас наслаждался, ему вспоминались лучшие моменты его молодости. Ему виднелось, как весёлая толпа его товарищей пересекала порог здания. Где они теперь? Стали ли они знаменитыми архитекторами или обычными строителями? Не были ли некоторые на них среди тех, кто одарил столицу этими казарменными постройками, нарушившими прекрасную гармонию города? В этот момент Андре Серваль не был «Мэтром искусств», он был человеком, склонившимся над своим прошлым… Ему казалось, что вновь слышит насмешки друзей, когда он объявил им, что его единственной мечтой стало строительство нового собора в Париже! Он знал, что вскоре никто не осмелится больше смеяться над его проектом… Он не искал в этом никакой особенной славы, хотя и чувствовал великое удовлетворение человека, которое всегда, следует за воплощением великой идеи.