Согласно своему непреложному правилу, придя к себе, он закрыл на задвижку дверь своей мансарды: в эту ночь потребность одиночества была для него ещё более ощутимой, чем когда бы то ни было… Затем он принялся взад-вперёд мерять шагами свою чердачную комнату, даже не помышляя о малейшем отдыхе. Это была его ночь накануне сражения — перед тем, как выйти в мир со своей тайной. На следующий день его соратники начнут распространять великую новость, чтобы воодушевить народ…
Время от времени он останавливался перед дощатым столом, где были свалены планы и расчёты. Просмотрев из них что-нибудь, он приближался к макету базилики и какое-то время оставался в созерцании его… Не разрывал ли этот макет слишком ограниченное пространство чердачной комнаты и не вставал ли уже в грандиозном своём облике на площади де ля Дефанс? Разгорячённым разумом творца он уже виде базилику Сен-Мартьяль царствующей над Парижем и над новой, окрепшей Францией.
Эти размышления в тишине убогой комнаты, где скопившаяся пыль не могла помешать зарождению прекрасного, придавала мансарде дух монашеской кельи. В какое-то мгновение человек упал на колени перед макетом и так стоял, обессилевший от радости: эта драгоценность в уменьшенном виде не была ли в его глазах символом уже завершённой работы? Он также трепетал от страха перед тем, что уготовано ему в будущем…
Ночь показалась ему короткой… Когда рассвет начал просачиваться сквозь невзрачные занавески, отшельник открыл окно, чтобы впустить в комнату, где рождалась великая мечта, потоки воздуха и света победного дня…
Тремя часами позже консьержка, подметавшая лестницу, заметила, что дверь на чердак, где проживал странный квартиросъёмщик, была приоткрыта, чего никогда не случалось. Заинтригованная, женщина постучала в дверь и спросила:
— Месье Серваль? Вы здесь?
Ответа не последовало. Увлекаемая предчувствием, хранительница дома подтолкнула дверь и чуть было не упала без чувств перед тем зрелищем, которое ей открылось: беловолосый человек лежал распростёртый на спине со скрещёнными руками у самого подножия подмостков, на которые опирался макет. Истошный крик консьержки взбудоражил других жильцов: четверть часа истекло, пока полиция не приступила к делу и насильственная смерть Андре Серваля не вошла в криминальные анналы.
Кто мог его убить? Убийца-одиночка или группа людей, заинтересованных в его ликвидации? Действовал ли убийца по собственному злому умыслу или выполняя приказы своих шефов? Был ли преступник одним из отстранённых финансистов или агентом каких-то тайных сил? И разве не в интересах всего города было освободиться от этого возмутителя, этого ясновидца, этого нового пророка? А не был ли замешан здесь какой-нибудь из прямых сотрудников Андре Серваля, мечтающий занять его место? Как могло так случиться, что ни один из шефов предприятий, созванных им на это утро, не показался даже на улице Вернэй, и полиции понадобилось разыскивать их одного за другим? Не было ли в этом чего-то неопределённого до загадочности?… Или, может быть, эти Дювали, Родье, Легри, Пикары, Дюпоны, Бреали и Дюбуа, люди застенчивые, просто поспешно отправились восвояси, как только заметили странное скопление народа перед домом и особенно когда они узнали причину этого скопления? Возможно даже, что они выполняли указания, полученные от Дюваля, долгое время уже бывшего заместителем Андре Серваля?
Сразу после обнаружения преступления никто не мог дать ответа на все эти вопросы. Нет его и сейчас».
Так заканчивалась вторая часть репортажа, которую только что тщательно перечитал Моро, прежде чем передать её главному редактору. Так как эта борьба, которую вёл гигант, закончилась смертью человека, можно было предположить, что причиной её было одно неумолимое чувство; ненависть.
НЕНАВИСТЬ
Как только Дювернье познакомился с этими последними страницами репортажа, он вызвал Моро:
— В вашем расследовании нет конца, мой дорогой юноша! Его нужно закончить…
— Мне кажется, единственным возможным заключением может быть раскрытие преступления… Только это совсем другой вопрос!
— Мы возвратились в вашем рассказе, — который довольно-таки интересен, признаю это, — к началу отсчёта: к моменту, когда консьержка с улицы Вернэй нашла дверь в мансарду открытой… Это очень хорошо, но этого недостаточно! Читатель останется неудовлетворённым по трём причинам; он не увидит движущей силы преступления, он захочет узнать, кто же стрелял и, наконец, будет довольно разочарован тем, что знаменитая базилика существует только на бумаге…