Она так и не появилась во дворе.
Как же так случилось, что до сих пор Илья не побывал в храме ни разу? Ведь каждое утро, после того, как ночевал у Марии, выходя на крыльцо, он видел эту громаду. Конечно, видел; но не замечал. Когда Мария была поблизости, тем более — рядом, Илья вообще никого и ничего не замечал. Удивительное состояние! — он и ее не замечал, разве что мельком; ведь она была не вне — она была в нем, его неотделимая часть. Ведь мы же не смотрим ежеминутно на себя в зеркало, даже если проходим мимо. Если сказать: Илья жил Марией, — это будет неверно. Он же не анализировал своего чувства (аксиома: вивисекция — удовлетворение любопытства — убивает). Илья жил им. Да — тогда, возле нее, он жил. Что-то говорил, что-то делал — сейчас уже невозможно вспомнить, что именно, как невозможно разглядеть в ярком сиянии находящиеся рядом мелкие детали. И когда выходил на крыльцо, чтобы ехать к себе на службу, он был, по сути, слеп. Он садился в свою скрипучую коричневую «четверку» и какое-то время ехал на автопилоте, и только за селом, при выезде на трассу, зрение возвращалось к нему. Не сразу, поначалу фрагментами, мир проявлялся, обрастал деталями. Мир проникал в его мозг и будил память, освобождая заботы и проблемы. Мир заслонял ими то, чем Илья жил только что, задвигал ощущение Марии в угол сознания — и гасил, гасил… Мир убеждал: дело — вот что важно, все остальное — эфемерно, мираж, спровоцированный гормонами. Прокатит волна, наступит прохладный вечер, сознание станет ясным, — вот тогда и увидишь все в истинном свете…
Не прокатила. И слава богу, что не прокатила. Ведь без этой боли чем бы жил? Ведь только эта боль не позволяла превратиться в робота. Или в животное.
Илья стоял перед храмом, смотрел на него — и ничего не чувствовал. У него не было с храмом общих рецепторов. Разумеется, он мог бы оценить гармонию храма, его мощь сжатой пружины, но для этого нужно было специально думать, а специально думать Илья не хотел. Вот так бывает: знаешь, что перед тобой человек интересный, необычный, человек, который может приоткрыть тебе дверь в новый для тебя мир, и кто знает, возможно, это изменит твою жизнь; ты это знаешь, и не делаешь ни одного шага навстречу. Может быть, даже постараешься отойти. Ничего таинственного в этом нет. Если ты полон, зачем лить через край? Другой вариант: если ты энергетически пуст, что бы перед тобой ни клали — ты все равно не сможешь это поднять. В обоих случаях работает инстинкт самосохранения. Тебя нет для меня, сказал Илья храму. Ты — всего лишь упаковка того, что я ищу. Поэтому не важничай, не напускай на себя значительности, я все равно этого не замечу.
Строительных бригад было две. Одна — сразу видно — местные мужики, другая — поголовно еврейская; эти лепили к боковой стене храма просторную пристройку. Пока стены пристройки поднялись всего на четыре-пять метров, поэтому было видно, что кирпича не жалели. Очевидно, ориентировались на ширину стен храма. Странно, что обошлись без железобетонных плит; получилось бы и быстрей, и дешевле. Потом — если б уж очень захотелось, например, чтобы новодел не отличался от прежней постройки, можно было бы обложить железобетон кирпичом. Впрочем, тут же сообразил Илья, железобетон — дело временное, а ведь они, небось, уверены, что это место выбрано Богом, и потому строят на века. Навсегда. Кстати, синагога — это еще один дактилоскопический отпечаток Матвея. Все сходится. Любопытно было бы послушать, какими словами он убалтывал Строителя засунуть синагогу под крыло православного храма.