Вожак приблизился вплотную к полуваргу. Он возвысился над ним, глухо рыча, требуя, чтобы тот склонил голову, поджал уши и хвост — подчинился. Но Готторму не удалось добиться желаемого.
С этого момента началось их противостояние. Много дней подряд белый варг приходил в каземат, настойчиво пытаясь сломить волю узника. Тщетно. Вожак был настолько взбешён своей неудачей, что однажды попытался сразиться с полуваргам, дабы уничтожить его, стереть позор своего провала.
Позже, ползком выбираясь из подземелья, Готторм — израненный, вывалянный в зловонной грязи — визжал на всю крепость:
— Зовите орков! Убейте это чудовище!
На переполох сбежался весь гарнизон крепости. О произошедшем стало известно Осквернителю. Орк пришёл в ярость, узнав, что от него посмели скрыть нечто важное.
— Я лишь хотел подготовить его! — юлил белый варг перед бушующим Азогом. — Перед тем как представить вам, goss*.
— Мне не нужны жалкие оправдания неверного, — глухо прорычал Азог, медленно поворачиваясь к притихшему зверю.
Видя, что тот не намерен рассыпаться в лживых извинениях, орк начал мерить широкими шагами каменную площадку, освещаемую трепещущим пламенем факелов.
— Ты ослушался меня! — громоподобный окрик заставил Готторма хмуро опустить огромную голову. Он покорно ждал своей участи. Осквернитель смерил варга полыхающим от негодования взглядом: — Закуйте шавку в цепи. Не кормите и не поите. Тогда он поумерит пыл.
Готторм, не поднимая глаз, удалился исполнять поручение хозяина и недоумевал, почему Азог оставил выродка в живых?
«Неужели повелитель нашёл мне замену? — закралась в голову вожака тревожная мысль. — Это мы ещё посмотрим. Я не позволю какому-то грязнокровке выжить меня».
Для Лауриона потянулись недели, полные беспросветной тьмы. С трудом заковав сильного зверя в холодное железо, орки надели на него специально изготовленный намордник, напоминавший лошадиную уздечку. Обессиленный голодом и жаждой, измученный неподвижностью, полуварг постепенно становился спокойнее. Узнав об изменившемся поведении ретивого пленника, Азог разрешил понемногу выгуливать и поить его. Вскоре полуварг вновь ощутил давно забытый вкус мяса. Редкие прогулки совершались только с орком-наездником. Лауриона начали «приучать к седлу», чтобы однажды он смог возить на себе самого Осквернителя. Готторм не ошибся.
***
Бильбо не спалось. Тарахтящие же на разный лад гномы, напротив — уснули мертвецким сном после очередного изматывающего дня. Маленький хоббит, укутавшись с головой в тёмно-зелёный плащ, так любезно одолженный Двалином, наблюдал, как стайка мотыльков игриво танцует вокруг пламени, которое сулило им смерть. Отряд уже пересёк границу гостеприимного края полуросликов и находился во владениях, чьи жители говорили на незнакомом для Бэггинса языке. Они пели песни, каких Бильбо раньше не слыхивал, чем подогревали в нём разгоравшийся всё неумолимее интерес к странствиям.
Путники расположились на ночлег у опушки леса, находившегося в одной лиге от ближайшего поселения. Здесь уже начинался тот самый мир, который так хотел повидать мечтательный хоббит. В воздухе пахло приключениями, поэтому ему не спалось. А вовсе не потому, что компания гномов шумно храпела, заглушая все остальные звуки, которые пытались наполнить округу сонмом искристых нот. Наблюдая за ночными бабочками, кружащими вокруг костра, полурослик, смежив веки, погрузился в тихую песнь, которую пела эта земля, не умолкая ни на мгновение. Его чуткий слух позволял улавливать малейший шорох незасыпающей природы: шелест молодой листвы, поскрипывание древесных крон, что раскачивались в такт слабому ветерку, журчание протекающего неподалёку ручейка, старательно пересчитывающего все камушки на своём дне, стрекотание сверчков и голоса ночных птиц — зорких охотников. Но внезапно где-то вдали раздался приглушённый вой.
Этот протяжный стон выдернул Бильбо из полудрёмы.
Резко открыв глаза, хоббит замер, пристально вглядываясь в сторону леса, окутанного полночной тьмой. Звук больше не повторялся. Облегчённо вздохнув, Бэггинс закрыл глаза и попытался успокоить разошедшееся было сердце, как вдруг кто-то тронул его за плечо. Перепугавшись насмерть, маленький путешественник, отчаянно вереща, рванулся вперёд. Запутываясь в собственном плаще, он вполне грациозно повалился прямо на спящего неподалёку Бомбура, после чего отпружинил от его огромного живота и приземлился бы точно в полыхающий костёр, если бы не подоспевший вовремя Балин. Белобородый гном случайно прикорнул на посту, охраняя покой своих друзей. Но когда взломщик по призванию, беспомощно барахтаясь в шерстяном плену, орал на всю округу, переполошив гномов, волшебника и добрую половину лесной живности, то очнувшийся быстрее всех Фундинул* подхватил несчастного под руки, а затем заботливо усадил полуживого беднягу на кстати подвернувшееся бревно.
Гномы вокруг сонно заворчали, приподнимаясь со своих мест и интересуясь причиной возникшей суматохи. Со всех сторон посыпались вопросы: «Что за шум?», «Какого балрога здесь творится?». Балин попытался успокоить разбуженных, однако только шуточная, но вполне доходчивая угроза «если не уймётесь, бороды всем поукорочу!», прозвучавшая от Двалина, смогла восстановить прежнюю тишину, вновь завладевшую лагерем.
— Что ж ты так переполошился? — вкрадчиво спросил Балин, опасливо поглядывая на всё ещё не пришедшего в себя Бэггинса.
Тот дрожал так, будто на дворе стояла не поздняя весна, а промозглая осень. Уши Бильбо были словно заткнуты ватой, но он смог разобрать слова гнома. Хоббит в ответ лишь неопределённо пожал плечами и попытался улыбнуться, но онемевшие губы смогли изобразить только кривую ухмылку.
— Я задремал, хотя караульному непозволительно спать на посту, — продолжил Балин, присаживаясь рядом с Бильбо. — Тебе нужно было просто растолкать меня. Не обязательно было самому сторожить, — по-своему истолковал гном ночное бдение полурослика.
— Да-а, сторож-то отменный вышел, — послышалось из-за бревна колкое замечание.
Балин, продолжая утешать хоббита, опустил руку назад и, пошарив немного, поймал за ухо остроносого шутника, который всё это время наблюдал из «надёжного укрытия» за последствиями своей проделки. Выудив из-за спины ойкающего Кили, умудрённый жизнью гном непререкаемым тоном изрёк:
— Лучшего часового, чем вы, юноша, не сыскать, посему думаю уступить это почётное звание самому зоркому и остроумному из нас.
Балин расшаркался, жестом приглашая опешившего Кили занять пост у костра. Возражать убелённому сединами старцу было себе дороже, и юный гном это знал.
Торин только следил из-под опущенных ресниц за всем происходящим. Он проснулся ещё в тот момент, когда самый уязвимый участник отряда поднялся со своего спального места и принялся наблюдать за мотыльками. Предводитель предчувствовал, что первая ночёвка вдали от обжитых мест не пройдёт спокойно. Проводив строгим взглядом полуночного шутника, Торин шумно вздохнул и перевернулся на другой бок, спиной костру.
Нахмуренный Кили, заметив неодобрительный жест дяди, уселся у огня. Сосредоточенно затачивая один из маленьких кинжалов, которые он всегда носил в голенищах громоздких сапог, молодой гном ехидно поглядывал на суетящегося хоббита, который всё никак не мог устроиться поудобнее. Спустя некоторое время Бильбо наконец затих, забывшись тревожным сном, а новый сторож, довольно улыбаясь сам себе, придумывал, как можно опять испугать новенького до полусмерти.
***
Путешествовать в одиночку по большой дороге было небезопасно, поэтому Нилоэла и Сиритх пробирались сквозь густые зелёные луга по тропкам, тонкой сетью сопровождавшим Великий Восточный Тракт, растянувшийся на много лиг вперёд. После пережитого, сдобренного щедрой порцией морковки, лошадка стала вести себя намного дружелюбнее. Сама Нило больше не пыталась называть пони на свой лад, стремясь сохранить то шаткое подобие дружбы, что возникло между ними. Пока кобылка мирно пощипывала сочную молодую травку, Нилоэла, растянувшись на плаще после утомительного дня в седле, делала записи в купленной у мясника книжечке. Она пользовалась углём, остававшимся после костерков, что приходилось разводить по вечерам. Нило вела летопись своего путешествия.