- Беги в Маяк! – рявкаю я девчонке. – Немедленно!
Ту не нужно долго убеждать. Трудно сказать, кого она больше испугалась – меня или растений, но улепетывает малышка с такой скоростью, словно за ней гонится стая диких собак.
- Эй, парень, убирался бы ты тоже отсюда, - советует мне какой-то доброхот в форме. – Война – не детское дело.
- А где Вы тут увидели ребенка? – огрызаюсь я.
Подземные толчки продолжаются с завидной периодичностью. Кажется, я ошибся в своих предположениях, и Аристарх оставил центр Москвы на сладкое, неспешно разрушая ее границу. Только вот где именно?
Я ложусь на асфальт и закрываю глаза, сосредотачиваясь на звуках. Бум! Бум! Бум! Звучит, как биение огромного сердца, но на деле все наоборот. Чем сильнее удары, тем меньше у города шансов выжить. Пульс смерти резонирует с моим собственным. Мы являем миру идеальный дуэт.
- На юге!
Игнорируя направленные на меня удивленные взгляды, я вскакиваю и несусь через площадь, огибая (а когда надо – и расталкивая) тех, кто встает на моем пути. Невзрачный репей-коротышка тянет ко мне свои ветки, и тут же оказывается распластанным под моей ногой. Сверкающее лезвие топора едва не лишает меня руки. Какой-то человек в штатском катается по земле и воет от боли. Солнце раскрашивает происходящее в чистые, радостные, цвета. Оранжевый и зеленый – как будто на площади и в самом деле идет состязание между участниками двух команд. И я, в своих темных одеждах напоминающий сурового рефери, нападающего одновременно на тех и на других.
Тринадцать лет назад было также? Жаль, что я не могу этого вспомнить.
Я вылетаю из толчеи, как пробка из бутылки. Все, как в будние дни: на площади – оживление и праздная суета, здесь же – жутковатое спокойствие. Крики доносятся из-за моей спины и со стороны границы, а эти улицы опустели: люди сбежали отсюда, как звери, спасающиеся от пожара. Я ловлю себя на мысли, что южная часть города стала поразительно похожа если не на лес, то на Запретную территорию – точно. Тот же потрескавшийся асфальт, мелкая поросль, пробивающаяся из трещин тут и там, разруха и запустение. За считаные часы растения устроили в этих кварталах бедлам, какой не снился самой отпетой банде хулиганов.
Я заглядываю в разбитые окна и пытаюсь угадать, кто жил – нет, лучше сказать, ЖИВЕТ в той или иной квартире. Сухие цветы в вазе – подарок мужа на годовщину свадьбы или боевой трофей? Стопка книг с заумными названиями – наверное, это обитель какого-то профессора. А здесь – всюду игрушки. Видимо, в этой семье было много детей. Или один, но очень любимый.
Под окном валяется кукла с оторванными головой и ногами. Я поднимаю игрушку и, приладив части тела на место, сажаю ее на подоконник. За мной исподтишка наблюдает хмель – надо думать, главный виновник этого безобразия. Человеческих жертв на его долю не хватило, и он вынужден был довольствоваться суррогатом из пластика.
Я холодно смотрю на него и интересуюсь:
- Отвел душу? Много удовольствия тебе это принесло?
Хмель бросается на меня, словно цепной пес. Уверен, если бы он мог, то рычал и лязгал зубами при этом. Что ни говори, а аккомпанемент из травянистого шороха звучит не так устрашающе, по крайней мере, для меня.
Я уже привычным движением перехватываю его рукой.
- Угомонись! Или тоже хочешь превратиться в сено?
Хмель извивается и тянется к моему лицу. Я без всякого сожаления обрываю плеть и вешаю на подоконник. Кукла равнодушно наблюдает за мной. Развернувшееся представление явно не произвело на нее впечатления. Впрочем, сомневаюсь, можно ли ожидать чего-то другого от существа, перенесшего собственное четвертование все с тем же непробиваемым выражением на лице.
Трещины, которыми испещрен асфальт, становятся глубже и шире, напоминая морщины на лице старика. На следующей улице они плавно превращаются в колдобины и рытвины, а дальше – целый куски дорожного полотна оказываются отброшены в стороны. Здесь же я встречаю первого мертвеца – того самого новобранца, что смеялся над творившим молитву дедом. Теперь лицо парня выглядит еще моложе – возможно, из-за навеки застывшего на нем удивленного выражения. Я не слишком суеверен, но в этот момент меня терзает подозрение, что своими шутками солдат сам приманил к себе смерть.
У меня нет возможности долго философствовать по этому поводу: погибшие встречаются все чаще, и скоро я теряю им счет. Большинство из них – солдаты: молодые, старые, а некоторые – совсем юные, с пробивающимся над верхней губой пушком. У многих лица скрыты под шлемами, и это к лучшему, потому что так я могу забыть о том, что передо мной люди. Просто какой-то шутник украл из магазина сотню манекенов и раскидал их по улице. Всего-то! Но случаются и настоящие удары.