Мы с доктором подхватываем раненого и оттаскиваем его подальше от толчеи, к стене какого-то сарая. Стафеев, не теряя времени даром, рвет на полосы какую-то тряпку, а я гипнотизирую взглядом камень под своими ногами. Стоны парня отдаются в моих ушах странным звоном.
- Вы не забыли, зачем сюда пришли? – решаюсь уточнить я. – Сейчас здесь образуется очередь из пациентов, а нам нужно….
- Я – врач! – рявкает Стафеев, остервенело бинтуя ногу. – Врач, а не кто-то еще! И в первую очередь должен думать именно о своих пациентах.
- Тогда я не понимаю, зачем Вы вообще затеяли историю с кражей антидота. Ничем другим, кроме как Вашим желанием залечить до смерти всю Москву, объяснить это невозможно.
- Москва – тоже мой пациент, - бормочет доктор так тихо, что мне приходится напрягать слух, чтобы услышать его. – Я пытался вернуть ее к жизни. Реанимировать, использовав единственное лекарство, которое было мне доступно. Даже убил ради этого человека, нарушив, тем самым, главную заповедь врача. Не моя вина, если что-то пошло нет так. Экспериментальные препараты… зачастую вызывают совершенно неожиданный эффект.
Я несколько мгновений смотрю на Стафеева, а потом бросаюсь к нему и, схватив за грудки, приподнимаю с земли. Мне хочется закричать на этого человека, а, возможно, и хорошенько приложить его спиной о стенку. Все, что угодно, только бы до болвана-докторишки наконец дошло: после того что я/он/мы вместе с ним натворили невозможно просто взять и спрятать голову в песок, переложить ответственность за случившееся на кого-то другого. Мы должны отыскать выход из этого кошмара, должны…
Стафеев поднимает голову, и я забываю о ругательствах, которые только что готовы были сорваться с моего языка. Взгляд доктора отображает ту же гремучую смесь чувств, что клокочет в моей душе: страх, отчаяние, злость на самого себя, а поверх всего этого – беспомощность. Его старания помочь раненому были вызваны не профессиональным долгом, а желанием сбежать от самого себя. Спрятаться от осознания того, КТО виноват в происходящем и чем все это закончится. Ждать от Стафеева помощи бессмысленно.
Я киваю, завершая наш безмолвный диалог, и мягко опускаю его на землю.
- Хорошо. Делайте то, что Вы умеете лучше всего – спасайте людей. А я займусь тем, что доступно мне.
Ведь должен же я тоже что-то уметь, правда?
Солдаты все еще пытаются нападать, но теперь мне кажется, что большая их часть лежит на земле. Асфальт становится красным от крови, собирающейся в лужи. Не знаю, что бы предпринял генерал Грибовской, останься он в живых, но, лишившись его, армия стала напоминать курицу с отрубленной головой, бессмысленно суетящуюся и пытающуюся вслепую удрать от мясника с ножом. Что я могу сделать? Аристарх слеп и глух ко всем просьбам – это мы уже проходили. Важно только действие. Какое? Роза заработала иммунитет перед растениями, освободив елку. Лиля – посадив одуванчик. А я? Что особенного во мне? Лишь то, что я был сыном Александра Лисицкого – единственного человека, отважившегося встать между солдатами и растениями, заслонив последних своей грудью?
Воспоминание о гибели отца разбивается на отдельные фрагменты, и я не могу восстановить картинку целиком. Ехидная улыбка, превратившая физиономию командира в злорадную маску. Деревья, вскинувшие ветки в предчувствии атаки. Отец, поднявший правую ногу, чтобы….
Его изображение рябит, словно выведенное на экран неисправного телевизора. Я сосредотачиваюсь и вспоминаю отца во всех подробностях: перепачканные в чернилах пальцы, скользнувшие по коре Лины, отчаянный взгляд, выискивающий что-то (или кого-то) за спинами солдат, корень, о который папа в итоге споткнулся…
На последнем кадре изображение окончательно зависает. Меня словно окунают в ушат с холодной водой, ведь то, во что я свято верил последние четыре года, и то, что вижу теперь, не соответствует друг другу. Корень, о который зацепился отцовский ботинок, был мне хорошо известен – я и сам, бывало, спотыкался на этом месте. Но он рос ЗА Линой, а не перед ней, значит…. Мой отец и не думал прикрывать собой березу. Наоборот, он собирался отступить под сень деревьев, надеялся на их защиту. Как и говорил Стафеев, папа был гением, но вовсе не смельчаком. А я – никогда не ходил у Аристарха в любимчиках. Он использовал меня, чтобы подобраться к антидоту – и все. Вот так просто.
Никто и никогда не вступался на деревья – даже мой отец. Не пытался принять их сторону. Всегда лишь огонь, топор, отрава…. Деревья настолько убеждены в испорченности всего человечества, что изменить их мнение будет непросто. Я даже не знаю, есть ли что-то настолько ценное, что можно вручить им в знак мира и наших добрых намерений.