Пилы продолжают визжать. Крики умирающих и треск падающих деревьев сливаются в единый хор. Какой-то парень, выронив топор, совершенно теряет голову и, выхватив пистолет, открывает стрельбу. Под землей снова прокатываются толчки. Примерно так же, наверное, билось сердце генерала Грибовского в последние мгновения его жизни: неровно, сбившись с ритма, сжимаясь от осознания неизбежного конца. Так же звучит теперь и мой собственный пульс. Один приступ судороги у земли равнялся одному удару моего сердца. Что же будет, если кто-то из них замрет навсегда?
Я достаю из кармана телефон и несколько мгновений вглядываюсь в фотографию Розы, украшающую его экран. Единственный снимок, который я сделал, пока она спала в моей квартире. Изображение, дававшее мне силы жить все последние недели – теперь оно должно придать мне смелости, чтобы умереть.
Стиснув телефон в ладони, я бегу вперед. Совсем как во время ночных вылазок, когда ненавистная граница оказывалась за спиной, и нужно было нестись изо всех сил, чтобы как можно скорее воссоединиться с деревьями: безымянными, не перекинувшимися со мной ни словом, но все-таки родными. Зеленая стена, с которой я мечтал слиться, раствориться в бесчисленном множестве листьев, остаться среди них навсегда. Смешно! Моей мечте суждено исполниться в тот момент, когда я и думать о ней забыл. Когда нашел среди пыльных улиц другой цветок, с которым хотел бы остаться навеки.
Раскинув руки, словно для объятия, я поворачиваюсь лицом к городу. Отсюда все выглядит совершенно иначе – нереальное и игрушечное. И кровь, и искаженные ужасом лица.
И даже смерть.
Я отыскиваю на фоне неба тоненькую палочку Маяка и улыбаюсь. Все будет в порядке.
- Стойте!
Мой крик проносится над толпой, но я не отвлекаюсь, чтобы проверить, оказало ли это какой-то эффект. Мой взгляд прикован к Маяку.
До последнего.
Глава 28
Роза
Как и во время моего прошлого визита сюда, по лестнице Маяка я бегу, перепрыгивая через ступеньки и хватаясь на поворотах за перила, чтобы не влететь по инерции в стену. Как и в тот раз, меня хватает лишь на несколько этажей. Дальше я плетусь с той же улиточьей скоростью, что и прочие зеваки, вознамерившиеся понаблюдать за гибелью мира с высоты птичьего полета. Народа на лестнице больше, чем это унылое местечко вмещало в себя когда-либо, и с набором высоты его количество только растет: кажется, что каждый житель Маяка старше двух лет посчитал своим долгом оставить все дела и устремиться на крышу. Даже найди я в себе силы бежать – это было бы невозможно. Мне остается только двигаться в общем потоке, наступая кому-то на ноги, терпя ответные тычки и мысленно извиняясь перед Яном, который быстрее покроется сединой от старости, чем дождется моего возвращения.
Поднявшись на крышу, я спешу к защитному ограждению. О том, что дело плохо, мне говорит всеобщее неестественное молчание, какое бывает на похоронах. Потом кто-то начинает голосить. Я расталкиваю собравшихся и замираю: сначала – очарованная прекрасным видом, открывающимся отсюда, а уже в следующее мгновение – парализованная осознанием того, ЧТО именно я вижу.
Возможно, именно так выглядит море: бесконечное движение и колыхание, сонное дыхание пригревшегося на солнце гиганта. Лес больше не походит на деревянное пугало, которым стращают детей. Он живет, двигается, медленно, но верно накатывается на город, вознамерившись затопить его своей зеленой волной. В истуканов превратились мы – праздные зрители, застывшие на крыше с распахнутыми от удивления ртами.
Именно понимание того, как глупо я выгляжу, выводит меня из оцепенения. Нужно спешить обратно! Ян ждет моего возвращения!
Однако покинуть крышу оказывается едва ли не труднее, чем попасть на нее - за последние полчаса движение тут превратилось в одностороннее. Я топчусь у люка, пропуская пару десятков человек, прежде чем мое терпение лопается. Желающие посетить аттракцион под названием «Взгляни своей смерти в глаза» вынуждены посторониться, чтобы не получить в глаз острым локтем (а то и коленкой) от одной девчонки, окончательно позабывшей о правилах вежливости. А также о стеснении по поводу мини-платьица, подоле, оголяющем ноги, и потных телах, прижимающихся ко мне со всех сторон. Ничто больше не имеет значения. Единственный человек, мнение которого меня волнует, ожидает меня на земле.
Вернее, я так думала. Стража приютских нигде не видно, но Влад оказывается на прежнем месте – смолит крошечный окурок и меланхолично выдувает колечки, наблюдая за тем, как они растворяются в воздухе. Мой помятый вид он никак не комментирует, да и вообще ничего не говорит, только как-то странно подбирается, будто замечает приближающуюся добычу.