Осина неподалеку от нас буквально ходит ходуном, словно кто-то невидимый раскачивает ее, что есть мочи. Я вскакиваю, будто подброшенная пружиной, и возмущенно топаю ногой.
- Ты только взгляни на это! Они же смеются надо мной!
Ян пожимает плечами.
- Похоже на то.
Я смотрю на пританцовывающий вокруг нас лес и дрожу от бессильного гнева. Потом наклоняюсь и подбираю с земли шлем. Первым моим побуждением было швырнуть его в кусты (детская выходка, за которую я буду себя корить – до скончания своей – несомненно, весьма короткой – жизни). Вторым – затолкать его в валяющийся поблизости рюкзак.
Что я в итоге и сделала.
- Отлично! Я пойду так. Но, если меня убьют, виноват в этом будешь ты один.
- Обязательно. Не подскажешь, кому, в таком случае, передать твои бренные останки?
Я оставляю его вопрос без ответа и первой ступаю на тропу. Время болтовни подошло к концу. Пора приниматься за дело.
- Теперь ты знаешь, куда идти? Веди меня.
Ян принимает у меня рюкзак и комично кланяется.
- Слушаюсь, генерал!
Шагая в неизвестность, я не перестаю удивляться всему, что вижу вокруг. Вначале деревья кажутся мне одинаковыми – сплошной преградой из острых кольев, но постепенно глаза начинают выхватывать различные подробности, и все совершенно меняется. Каждый лист – подсвеченное солнцем произведение искусства. Идеальный овал или тончайшее резное кружево, глянцевые или покрытые тончайшими ворсинками, темно-зеленые и подернутые по краям едва заметной желтизной. Воздух – сбивающий с ног, совершенно ни на что не похожий. Столько запахов одновременно я не ощущала ни разу в жизни.
В нашем городе вечно пахло пылью, которая забивалась в нос, глаза, во все поры, заставляя людей кашлять, чихать и проклинать все на свете. На кухнях испускали химический пар макароны или приторно несло искусственными фруктово-ягодными компотами. От разодетых в пух и прах жен больших начальников веяло подпольной парфюмерией – так называемым морем (которого никто из нас в глаза не видел) и тропическими фруктами (изображения которых встречались мне на картинках в детской азбуке). Здесь же… Мне трудно выделить какой-то определенный аромат, но ясно одно: теплицы с их пряным помидорным запахом – ничто по сравнению с тем, что обрушивается на меня теперь.
- Ты знаешь, чем это пахнет? – интересуюсь я у Яна.
Страж на мгновение зажмуривается и втягивает носом воздух.
- В основном сосной. Еще дубом. Полынь…. А сладкое – подмаренник. Чувствуешь, как пахнет медом?
- Ммм… - мне нечего ответить на этот вопрос, кроме жалкого мычания. Что такое мед, я могу только догадываться.
- Понюхай вот это, - Ян подводит к меня к невзрачному розовому цветочку. - Что скажешь?
Сладкий аромат леденцов обволакивает мне ноздри.
- Сказка! – невольно выдыхаю я. – Ты уверен, что он несъедобный?
- Гм… Я бы на твоем месте не ставил опыты.
Впрочем, запахи – это еще не главное. Основным чудом для меня является песня, которая доносится сразу со всех сторон. Дудочка. Свирель. Чей-то заунывный крик, вплетающийся изредка в общую мелодию.
Видимо, мой обалделый вид говорит сам за себя, потому что Ян начинает объяснять, не дожидаясь расспросов.
- Сейчас поет в основном щегол – такая маленькая птичка с красным пятном возле клюва. Вот это «тинь-тинь» издает синица. Ты ее сразу узнаешь по желтой грудке и черной шапочке. А теперь…
Я подношу палец к губам и качаю головой.
- Не надо. Давай просто послушаем.
Птичьи трели напоминают мне материнские рассказы о лесе, то, как она свистела, пытаясь изобразить пение неизвестных пичуг. Проделывала это мама довольно мастерски, вызывая у меня чистый детский восторг и неизменные просьбы повторить свой трюк еще, и еще, и еще…
Мне кажется, что теперь, спустя девять лет, я снова слышу ее голос.
Я поднимаю голову и, не моргая, смотрю на небо, ожидая, когда же высохнут непрошенные слезы. Все бесполезно. От сияющего кусочка синевы, проглядывающего среди деревьев, в глазах начинает щипать еще сильнее.
Ян, не оборачиваясь, идет впереди и бубнит себе под нос какую-то лекцию. Подозреваю, что все это – просто прикрытие. Скорее всего, страж милостиво делает вид, что не замечает моих слез, позволяя мне без помех утереться и принять «все-нипочем» вид.
- Вот этот здоровяк с закругленными листьями – дуб. Видишь, какой толстый? Ему больше лет, чем самому древнему старику из города – сто или, может быть, двести. А вон та стройная красотка – дикая яблоня. Она еще совсем молодая, но с характером. Только попробуй сказать, что ее плоды – кислятина. Мало не покажется! Или вот этот клен, который…